Андрей Ефанов – Белый шум. Повесть (страница 1)

Белый шум

Повесть

Андрей Ефанов

© Андрей Ефанов, 2026

ISBN 978-5-0069-8859-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«В мире, где чувства — это баги, эмпатия становится самым опасным вирусом».

— Андрей Ефанов

Белый шум

Повесть

Глава 1

За панорамным стеклом «Москва-Сити» догорал закат. Красный свет вяз в холодном воздухе, смешивался с неоном, рекламными голограммами и отражениями соседних башен. Город казался огромным электронным организмом: стекло, металл, ритмичные вспышки, потоки людей внизу — как ток в перегретой схеме. Внутри было тихо. Пахло озоном, дорогим парфюмом и цитрусовым ароматом диффузора.

Артём работал архитектором в «Оптимус» — корпорации, которая занималась тем, что ещё десять лет назад считалось либо чудом, либо кощунством. Он извлекал эмоции, оцифровывал их, перепродавал владельцам и, если требовалось, удалял. Можно было купить заново прожитый день счастья, первую любовь, чувство безопасности, тихую эйфорию от детского лета. Можно было убрать утрату. Стереть стыд. Ослабить вину. Заглушить боль до приемлемого фонового шума.

Официальный язык корпорации называл это эмоциональной коррекцией.

Неофициальный — ампутацией души.

Артём давно перестал спорить с формулировками. Он просто делал свою работу лучше других. Именно поэтому к нему приходили те, кому стандартные процедуры уже не помогали. Он умел работать не с отдельными травмами, а с узлами памяти, где чувства, события и люди давно сплелись в одно. Умел резать по живому аккуратно. Почти без боли.

Единственным сбоем в его собственной внутренней архитектуре оставалась Лера.

Когда-то они вместе создавали «Оптимус». Не буквально — у корпорации были инвесторы, юристы и совет директоров, — но всё главное родилось именно тогда, в годы, когда проект был ещё рискованной мечтой, а не глобальной машиной по переработке чувств в премиум-услугу. Лера написала часть архитектуры, без которой система не научилась бы распознавать переходные эмоциональные состояния. Артём собрал каркас, на который всё это легло. Они думали, что создают не рынок, а новое пространство для памяти — способ сохранить то, что обычно исчезает без следа.

Потом Лера разочаровалась в призвании и ушла.

Она перешла к конкурентам, забрав с собой часть исходного кода, и с тех пор присутствовала в его жизни в форме цифрового послесвечения.

Её аватар время от времени всплывал в рекомендательных моделях. Старые плейлисты запускались в доме без команды. Нейросеть сервиса с корпоративной деликатностью предлагала восстановить совместные воспоминания, как будто речь шла о резервной копии, а не о том, что когда-то было его жизнью.

Это сводило с ума. Он не мог работать. Код казался чужим.

Чужая боль, с которой он ежедневно соприкасался, становилась всё тяжелее. Иногда ему казалось, что он давно уже не человек, а просто промежуточный накопитель для чувств, которые другие не захотели в себе носить.

В тот вечер у него была встреча с клиенткой.

Её звали Алиса.

Таких женщин сеть любила особенно: молодая, красивая, безошибочно узнаваемая, построенная как публичный образ с высокой конверсией доверия. Но у Артёма давно выработалась профессиональная привычка смотреть не на лицо, а на то, что сквозит под ним. В глазах у Алисы была усталость предельной степени — та сухая, выжженная пустота, которая приходит уже после слёз, после истерик, после бессонницы, когда у организма заканчиваются даже силы страдать.

Она села напротив него и сразу сказала:

— Я хочу удалить его.

Без предисловий. Без попытки смягчить формулировку.

Только пальцы у неё жили отдельной нервной жизнью — коротко и зло простукивали ритм по подлокотнику кресла.

— Не скрыть, не заблокировать, не перевести в архив, — продолжила она. — Удалить. Из памяти. Из всех связей. Из себя.

Артём знал, о ком она говорит. Её развод несколько недель не сходил с новостных платформ. Муж — медийный человек, один из тех, чья жизнь существует сразу в двух версиях: реальной и той, которая непрерывно транслируется наружу, пока не становится важнее настоящей.

Он вывел на воздух между ними схему протокола.

— Вы понимаете, что это не удаление файла? — спросил он. — Если человек встроен в сотни воспоминаний, изъять его без последствий невозможно. Останутся пустоты. Система начнёт достраивать пробелы случайными ассоциациями. Возможны провалы, утрата целостности, депрессивные эпизоды, расщепление, психоз.

— Я ознакомилась с рисками.

— Ознакомиться и пережить — не одно и то же.

— Мне всё равно, — сказала она. — Я больше не хочу его в себе.

На стол легла тонкая платиновая карта — почти небрежно, как будто деньги были не аргументом, а формальностью.

Артём даже не посмотрел.

— Цена не в деньгах.

Он поднялся и подошёл к консоли. Голос у него прозвучал тускло, почти устало — как у человека, который всё это уже говорил другим много раз, но сам так и не научился верить собственным словам.

— Есть три условия.

Алиса кивнула.

— Первое: после процедуры вы не будете пытаться восстановить сведения о нём. Ни поиском, ни через знакомых, ни через архивы, ни через закрытые сети. Для вас он просто перестанет существовать.

— Понимаю

— Второе: чтобы заполнить лакуны, мы перенаправим часть ваших положительных эмоциональных связей. Это снизит восприимчивость. Некоторое время — возможно, дольше — вы будете чувствовать мир слабее, чем раньше.

Она едва заметно пожала плечом.

— Пусть.

Артём сделал паузу.

— И последнее: вы заберёте себе его кошмары.

Только теперь она посмотрела на него по-настоящему внимательно.

— Что это значит?

— Невозможно удалить привязанность, не подняв со дна всё, что к ней прилипло. Страх, тревога, вина, остаточная агрессия, ночные образы. Во время адаптации часть этого материала уйдёт в ваш буфер. Вы будете видеть сны, которые вам не принадлежат. Возможно, чувствовать реакции, которым не сможете подобрать объяснение.

Она помолчала, потом сказала ровно:

— Начинайте.

Процедура заняла три часа.

Артём работал в состоянии, которое сам называл хирургической ясностью. Когда входишь в чужую память, важно не позволить себе сострадание в момент операции. Оно приходит потом — если приходит вообще. Внутри сознания Алисы всё ещё было живо: не только большие события, но и то, что обычно и делает любовь устойчивой. Случайные фразы. Чужая чашка на кухонной стойке. Ритм шагов в коридоре. Запах мокрой одежды после дождя. Спор о какой-то мелочи, забытый в словах, но оставшийся в теле как привычка. Поездка на Алтай. Поцелуй в «Зарядье». Раздражение из-за умного мусорного ведра, которое вечно ломалось в самый неподходящий момент. Все эти ничтожные вещи, из которых сшивается совместная жизнь, прежде чем люди начинают называть её судьбой.

Он вытаскивал этого человека из ткани памяти медленно, чтобы ничего не упустить.

Из плейлистов.

Из маршрутов.

Из бытовых ритуалов.

Из будущего, в котором уже был дом на Новой Риге, хотя дома не существовало даже в бетоне.

Когда всё закончилось, Алиса некоторое время сидела с закрытыми глазами, потом встала. На её лице было странное выражение: не радость, не облегчение, а скорее отсутствие тяжести. Словно у тела отняли груз, к которому оно привыкло настолько, что уже принимало его за собственный позвоночник.

— Спасибо, Артём Сергеевич, — сказала она.

И ушла.

Он остался один.

Холод начал подниматься изнутри почти сразу. Не физический — хотя кожа тоже покрылась мелкой дрожью, — а тот особый внутренний холод, который оставался в нём после каждой глубокой процедуры. Чужая боль не исчезала. Система умела перераспределять её, конвертировать, архивировать, временно замораживать, но не уничтожать. Всегда оставался осадок. Иногда она уходила в клиента. Иногда в сеть. Но чаще — в того, кто писал код удаления. Каждый раз часть чужой боли встраивалась в его собственный код и оставалась там навсегда.