Андрей Дугинец – Тропами Яношика (страница 58)
В толпе селян то и дело слышалось:
— Как научились воевать!
— Что творят!
— Девча на танке! — вдруг опять закричала Анка во весь свой звонкий голос.
На немецком танке, подбитом возвращенной партизаном гранатой, стояла девушка в белом халате. На боку нее висела сумка с красным крестом.
Это была десантница, медсестра Наташа Сохань.
На ее зов прибежало два словацких солдата с алыми лентами на пилотках. Вместе с ней они нырнули в люк. Гитлеровский танк громко взревел, развернулся и пошел в обратную сторону на своих. Он зашел в тыл наступающей следом за бронетранспортером пехоте и начал поливать немцев из пулемета. И опять восторги селян:
— Цо то за девча!
— Истый хлап! Бетяр, а не девча!
Время от времени над головами селян посвистывали пули, но те не уходили, не убегали, а лишь прижимались к земле и радовались каждому успеху партизан.
— Убили! — до боли сжав руку матери, вскрикнула Анка.
И бросилась к окопу, где упал с окровавленной головой партизан в кубанке. Ее младшая сестра, все время безмолвно стоявшая с правой стороны от матери, также ни слова не сказав, пустилась за Анкой.
— Ежиш Мария! — закричала Елена Диелова так, словно обе ее дочери вдруг провалились в преисподнюю. И тоже сорвалась с места. Но, пробежав несколько метров, заметалась туда-сюда. Потом, наконец, решилась и побежала назад, в село.
— Чего же ты? Надо их вернуть! — крикнула ей вслед соседка.
— Люди гибнут! — сказала Елена Диелова. — Им помогать надо, спасать! А вы стоите! Несите бинты!
Почти вся толпа селян разбежалась по своим домам в поисках медикаментов и перевязочных материалов.
А между тем партизаны уже вырвались из траншей и, перекликаясь на русском, словацком и многих других языках, бросались на гитлеровцев врукопашную; поджигали их танки и бронетранспортеры.
Бой перекинулся уже на другую сторону дороги. А от партизанских траншей к дому Елены Диеловой вереницей тянулись люди с носилками, на которых лежали раненые партизаны.
В доме Елены Диеловой обосновался своеобразный штаб госпиталя. Отсюда шли распоряжения, что делать с тем или иным тяжелораненым, как перевязывать, чем лечить. И всегда Елена находила, что сказать или посоветовать. Сына она послала на мотоцикле в соседнюю деревню за доктором. И мужа отправила на лодке в Мартин за хирургом — ведь он здесь очень нужен. Только он может спасти жизнь партизана, за которого так переживает ее старшая дочь Анка.
Через несколько часов после того, как хирург извлек осколок из головы раненного в бою Василия Мельниченко, тот пришел в сознание.
— Жив, Дарданелл! — обрадовался не отходивший от него комбат Волошин. — Мы еще повоюем!
— Что со мной? — тихо спросил Василий.
— Ничего, ничего, все в порядке, — постарался успокоить его командир словацкой роты Мирослав Гайда, который тоже стоял у изголовья. Он посоветовал не шевелиться, чтобы голова скорей заживала.
— Голова теперь никуда не денется, раз осталась на плечах! — с досадой сказал Василий. — А пока болит нога, как я в бой пойду? И так вон сколько времени потерял из-за нее… Эти чертовы дарданеллы ведь опять полезут! Где теперь они?
— С твоей легкой руки разбили их, — отозвался Волошин. — Наташа Сохань забралась в тот танк, экипаж которого ты уничтожил. Вместе с нашим танкистом — нашла такого среди ребят — начали утюжить немецкую пехоту. А тут мы пошли в атаку…
— Это здесь, а на той стороне Мартина? — не унимался Василий.
— Там Величко и французы тоже постарались.
Подошел доктор, сел на стул рядом с койкой. Попросил много не разговаривать.
Но и через его голову Мельниченко продолжал переговариваться с товарищами.
— Тебя, значит, ранило опять в ту же ногу? — скорее удивился, чем спросил Волошин.
— Он не ранен в ногу, — возразил доктор. — От сильного напряжения вскрылась старая рана. И это не лучше, чем новое ранение.
— Упал на нее, что ли?
— Да нет. — Василий с досадой поморщился. — Увидел я гранату. Летит прямо на меня, но, чувствую, немного не долетит, перехватить не успею, а ведь рядом пулеметчики совсем неприкрытые. Ну так, чтобы перехватить эту проклятую дарданеллу, я сделал подскок.
— И как раз на больную ногу, — сочувственно дополнил доктор.
— Цо то е поодскок? — спросил подпоручик Гайда, по-своему произнося незнакомое слово.
Волошин разъяснил ему смысл.
— Ано, ано! — закивал Гайда. — Поодскок то е русский болейбол. Поодскок.
И все словаки, находившиеся в доме, подхватили слово, которое было для них почти символом героизма, дерзости и находчивости советских партизан.
Пожелав раненому скорейшего выздоровления, подпоручик собрался уходить. Волошин спросил, куда он сейчас пойдет, в свою роту или в штаб? Гайда ответил, что пойдет в роту вдалбливать своим бойцам смысл нового слова. Он еще раз подчеркнул, что русские принесли на словацкую землю замечательное слово и утверждал, что, пока словаки полностью не изгнали фашистов из своей страны, без подскока никак нельзя.
В четыре часа партизаны по команде Ржецкого, которому было поручено руководить всей операцией по освобождению Банска-Бистрицы, сели в автомобили. А через час колонны остановились, окружив город с трех сторон, в ожидании сообщения разведки.
Вацлав Сенько в этот день, как всегда, напросился в разведку заранее, и в самое опасное место. Ему командование поручило прежде всего установить связь с подпольщиками, которые лучше всего знают обстановку в городе.
И вот теперь Вацлав стоял возле небольшого аккуратного домика и внимательно смотрел вдоль улицы, где не было ни души. Уже светало, поэтому улица просматривалась до самого конца города. Она, казалось, упиралась прямо в лес, темно-сиреневый в рассветной мгле и тоже молчаливый. В этой тишине не верилось, что сидят в казармах эсэсовцы, что сосредоточились в кварталах отряды словацких фашистов.
Вчера вечером коммунисты Банска-Бистрицкого окреста вышли из подполья, организовались в боевые, хорошо вооруженные дружины, и вот они здесь, в городе. Коммунисты попросили Вацлава Сенько, как опытного партизана, возглавить их отряд боевых разведчиков, в котором почти одни шахтеры. Они должны незаметно пробраться в третий квартал, где стоит взвод словацких солдат, еще вечером перешедших на сторону повстанцев.
В этом взводе в основном рабочие, служившие в армии по первому году. Для многих из них предстоящие события тоже будут не просто схваткой с фашистами, но и революцией, битвой за правду, за светлое будущее.
В душе Вацлава еще звучат слова гимна, пропетого отрядом, когда Сенько согласился стать его командиром:
Подождав, пока патрули — три немца — свернули за угол, Вацлав махнул рукой.
Из глубины двора бесшумно метнулся к нему весь отряд: тридцать два стрелка, четыре пулеметных расчета и шесть гранатометчиков. Они миновали еще два дома и, оказавшись на конце квартала, опять укрылись во дворе. Безмолвно белеет двухэтажное здание, где размещаются немцы. Дальше идти нельзя. Нужно послать связного к Ржецкому, чтобы сообщить об обстановке и ждать сигнала — трех винтовочных выстрелов. Сигнал должен быть в пять часов. Но может и задержаться, если какой-то отряд замешкается.
Небо уже наливается сиреневой спелостью. Скоро станет светло. Почему же нет сигнала?
Выстрел, одиночный винтовочный выстрел, и крик «ура!» взбудоражили весь город. Это был не сигнал, которого с таким нетерпением ждали люди Сенько. Но за ним последовал пулеметный шквал, разрезавший улицу там, где немцев не могло быть. Сразу же загрохотали звонкие в городских кварталах разрывы гранат. Поднялась ураганная стрельба.
Кто-то не вытерпел: или выстрелил раньше времени, или неосторожно перебежал улицу, обратив на себя внимание патрулей — только все началось не так, как было задумано. Долгожданный трехкратный выстрел из винтовки со стороны квартала, где находились немцы, прозвучал слишком поздно. Немцы уже стреляли из окон, из-за каменной ограды двора, палили пока что наобум во все стороны.
А на противоположной стороне немецкой казармы вдруг начали рваться гранаты.
«Там словаки» — понял Сенько. Да и сами немцы это подтвердили, перенеся большую часть огня на ту сторону.
— За мной! — скомандовал Вацлав и, вбежав во двор, настойчиво постучал в двери дома.
Ему не открывали. Он распахнул форточку и прокричал хозяевам:
— Немедленно выходите из дома, сейчас сюда полетят гранаты!
Дверь тут же раскрылась. Выскочили мужчина, женщина и трое детей: одной девочке лет пять, другой десять, а у паренька уже усики пробивались.
Вся семья, видно, с самого начала боя сидела под дверью, готовая к бегству, потому что все были тепло одеты и с вещами в руках. Но раньше они боялись выйти во двор, потому что не знали, что с ними сделают притаившиеся там вооруженные люди.
— Уходите вон в том направлении, только дворами, — посоветовал семье Сенько, пропуская в дом своих людей.
Сам Сенько с тремя гранатометчиками и одним пулеметчиком направились на чердак. Только подбежал он к лестнице, как во дворе раздался громкий детский плач, слышный даже сквозь пулеметно-ружейную стрельбу, уже наполнившую весь город.
Вздрогнул Вацлав и оглянулся, уверенный, что увидит на земле раненого ребенка.
Но там была только огромная целлофановая кукла-голышка, которую уронила самая маленькая девочка, когда отец пересаживал ее через ограду. Сейчас мать тащила девчурку, а та, ухватившись за штакетину ограды, кричала, не в силах расстаться с куклой.