Андрей Дугинец – Тропами Яношика (страница 38)

— Откуда он, не знаешь?

— Не знаю. — Девушка вдруг встревожилась. — Яно, ты сам-то уходи поскорее! Вот я тебе дам марменцы, в дороге съешь. Уходи, а то еще и тебя поймают… Ты один пришел?

— Нет.

— А с кем?

— С тем русским.

— Николя? О-о, матка боска! Скорей же уходите! — схватив брата за рукав и увлекая его за собой, заторопилась Юста. — Они ищут его днем и ночью! О-о, если он еще с вами, я к вам тоже приду. Сделаю все, что смогу для Рудо, и приду. Уходи, Яно, уходи.

Прибуру Ян нашел неожиданно близко от дома. Тот стоял под деревом и дал о себе знать стуком палочки. Потом объяснил, почему оказался тут. Дело в том, что когда Ян пошел домой, следом за ним какой-то человек с пистолетом в руке стал подкрадываться к дверям. Пришлось стукнуть его прикладом автомата.

Только теперь Ян заметил убитого, в котором узнал нового директора школы пана Черного.

— Наверное, он не только директор, раз с пистолетом охотился за гостями твоей сестры, — сказал Николай.

Вдвоем они отнесли труп к речке и бросили в бурлящую воду.

— Давай заберем с собой твою сестру, — предложил Николай. — Все равно ей после этого здесь не поздоровится.

Предложению брата Юста обрадовалась, но тут же спросила, что же будет с Рудольфом.

— Нет, я не уйду, пока не узнаю что-нибудь об этом парне, — твердо заявила она. — Иди, Яно. Будь осторожным.

Рудольфа три дня продержали в тесной камере, переполненной арестованными. Других вызывали, допрашивали, били. А им никто не интересовался. Наконец железная дверь открылась, и часовой молча отвел его по коридору в большую комнату, где, кроме столика и двух стульев да больших пятен крови на стенах и полу, ничего не было.

Распахнулась дверь, готовая сорваться с петель, и влетел жандарм невысокого роста с короткой бычьей шеей. Помахивая резиновой дубинкой, он несколько минут молча метался по комнате. Вдруг со всего размаха треснул дубинкой по столу так, что лопнула фанерная крышка. И лишь после этого опустился на стул.

Рудольф, на мгновение забыв, где он, невольно подумал: «Как устал этот человек жить на свете!»

— Ну скажите на милость, вас-то за что схватили мои болваны? — с возмущением спросил жандарм. — На два-три дня отлучусь из станицы и сразу наполнят камеры беженцами, больными, калеками!

Рудольф недоуменно посмотрел на него. Решив, что это особый метод допроса, промолчал.

Тогда жандарм отрекомендовался:

— Я — начальник жандармской станицы надпоручик Горанский, — Что у вас произошло с моими… — он не договорил и поморщился. — Вы чех?

Рудо кивнул утвердительно..

— Неужели им непонятно, что чех не может воевать в словацком партизанском отряде? Чех всегда считает себя выше словака!

Рудольф не поверил в искренность слов жандарма, однако решил держаться версии, навязанной им. Раз ему хочется думать, что чех считает зазорным сражаться в словацком партизанском отряде, пусть будет так. Надо до конца держаться этой линии.

— Фамилия? — тихо и уже совершенно спокойно спросил врхний, глядя в узенькое, венецианское окно, откуда проникал луч солнца.

Рудольф назвал фамилию друга, который при побеге из концлагеря утонул в реке.

— Скажите, пожалуйста, что вы умеете делать?

— Я работал токарем на заводе Шкода. Кроме того, умею фотографировать.

— Фо-то-гра-фи-ровать? — врхний даже встал.

— Да. А почему это вас удивляет?

Начальник жандармской станицы стукнул дубинкой по столу и тотчас вошел дежурный.

— Гольян! Дать человеку умыться! Принеси мягкое кресло!

Рудо подумал: неужели у них здесь древние обычаи? Если в старину приговоренному к смерти давали выспаться на хорошей постели, то он хоть посидит в мягком кресле.

— Скажите, пожалуйста, как велико ваше семейство? — продолжил допрос врхний.

— Мать, отец и две сестренки.

— Где они?

— Бродят по белу свету, как и я.

— Почему?

— Наш дом сгорел.

Принесли кресло. Потом таз, наполненный теплой водой.

Рудо начал обмывать лицо. Кровь на нем запеклась, прилипла и сдирать ее с побитых щек было мучительно больно.

— Вы уж извините, — сказал врхний, — что мои болваны тут без меня проявили столько усердия. Я здесь человек новый, они еще не привыкли к моим гуманным методам обращения с людьми.

— Да, они старались от чистого сердца, — усмехнулся Рудо. — Молотобойцы из них вышли бы неплохие.

— Что с них взять? — улыбнулся сквозь зевоту врхний. — Для них чех и мадьяр хуже партизана. Ну а вы не задумывались, как сделать, чтобы вам увидеть своих родных, пока сидели тут, у нас?

— Чего ж тут думать? Своих, словаков, убиваете, а уж чеха и подавно не выпустите живым. Ведь у Тисо главный лозунг: чехи, вон из Словакии! А я, как видите, забрел.

Начальник жандармерии встал и, меланхолично расхаживая по комнате, ответил, кривя губы:

— Видите ли, это не значит, что каждого чеха, попавшего к нам, мы убиваем. Вы, наверное, знаете, что словаки народ гостеприимный.

Рудольф нахмурился: что этому человеку надо от него?

— Вот вас, например, мне совсем не хочется убивать, тем более, что вы фотограф. Я бы даже предложил вам работу по специальности.

Так и обдало морозом Рудольфа: вербуют в шпионы. Но жандарм сказал другое.

— Мы начинаем тотальный поход против партизан-коммунистов. И здесь нужна большая агитационная работа. Мы будем брать в плен партизан, а вы их фотографировать.

Широко раскрытыми глазами Рудольф посмотрел на врхнего и неожиданно для себя спросил:

— Разве партизаны сдаются в плен?

Начальник жандармской станицы прошелся по комнате, потом вынул из кармана пистолет и подал его Рудольфу:

— Вы же вот сдались, хотя и оружие у вас было неплохое.

Рудольф обеими руками держал пистолет, свой собственный пистолет, тот самый, который когда-то принес ему свободу и не раз выручал в беде, а теперь…

«Они лазили в воду и нашли» — понял он, и пол под ним закачался. Врхний взял его за плечо, посадил в плюшевое кресло.

— Отдохните, успокойтесь. Пистолет я вам возвращаю. Правда, патроны отсырели, их пришлось выбросить. Но мы вам достанем патронов сколько угодно.

Половину сказанного Рудольф не понял, так как у него звенело в ушах, а в глазах кружились желтые огоньки. Версия о том, что он простой беженец, лопнула: все испортил пистолет.

— Давайте поговорим всерьез, — подставив свой стул к креслу Рудольфа и усевшись поудобнее, сказал врхний.

Сейчас, когда в уголках его губ пряталась добродушная улыбка, трудно было бы поверить, что он может бить кого-то резиновой дубинкой.

— Давайте, — не глядя в глаза врхнему, согласился Рудольф.

— У вас был пистолет. Но это еще не значит, что вы партизан. О, нет! Сейчас оружие имеет каждый, кто хочет. Особенно молодежь. Романтика нашего времени! Да к тому же я прав: не могли вы быть партизаном у словаков. О, я знаю свой народ! Недолюбливает он чехов. В общем, подозрений, что вы партизан, у меня нет. Но я предполагаю, что за время ваших странствий вам приходилось сталкиваться хотя бы с одним партизанским отрядом, ночевать там. Или же просто разговаривать с теми, кто о них знает. Так вот, чтобы оправдать себя, вы укажите нам такое место. Ведь не станете же вы, истый чех, рисковать жизнью ради словака!

Рудольф слушал, не отрывая взгляда от угла, где над забрызганным черной кровью полом, в ярком пучке лучей солнца, кружилась пыль. Чудилось, что там вырисовывается какой-то старик, похожий на деда-мороза. Да это же Иван Сусанин! О нем рассказывал Рудольфу Николай Прибура. Даже стихи читал об этом легендарном старике и пел отрывок из оперы…

Что-то решив про себя, Рудольф заявил:

— Я знаю одно место. Поведу вас. Но дайте слово, что отпустите меня сразу же, там, на месте.