Андрей Дорогов – Нечестивым покоя не будет (страница 2)
Сейчас бы послать всё к чертям, наплевав на дружбу и совместное боевое прошлое, и свалить в закат, подальше от этого дурнопахнущего заказа, но…
Обстоятельства, мать их!
Глеб вдруг, в один момент, почувствовал отчаянье. Отчаянье и усталость. Какого чёрта! У него не осталось ничего. Ни семьи, ни любви! Жажда крови. Вот что он чувствовал за пеленой отчаянья. Чужой крови или своей, какая разница. Если она одинаково красная и солёная. Он вспомнил голые стены своей квартиры, как выкидывал всё, что могло напомнить о его девочках.
И тут же – как Степан, тащил его, Глеба, прострелянного в нескольких местах, как шептал пересохшим горлом.
– Держись, «Кэп», держись, чуть-чуть осталось.
К дьяволу!
Всё бывает в последний раз: последняя любовь, последние деньги, последнее желание, последние друзья, последний заказ. Значит, он выполнит свой последний заказ.
Знал Глеб обстоятельства старого друга, очень хорошо знал. А тот знал, что Глеб ему не откажет, так как сам был в похожих. У Степана был больной ребёнок, и денег на операцию нужно не просто много, а небывало много, и очень быстро. А значит, бывший сослуживец, готов хоть с дьяволом заключить сделку, хоть с чёртом, хоть с торговцами донорскими органами. Хоть наизнанку вывернуться – но заказ выполнить и получить деньги.
Глеб затянулся в последний раз и, скатав бычок в маленький шарик, щелчком послал его далеко в кусты. Он принял решение. Чувствуя, как умолкают бившие тревогу колокола, Глеб чуть расслабился.
– Что там по матбазе, прикрытие-то хоть есть? На случай проверки? – спросил он, возвращаясь в машину.
– А то, «Кэп», – обрадовался Степан и протянул Глебу бордовые корочки с гербом и золотыми буквами. – «Железо»1 и «броник» в багажнике.
Три золотистых буквы, но не министерские, а конторские. Капитан. Оперуполномоченный. Прочитал Глеб. С фотографии на него смотрело его лицо. Массивные надбровные дуги, крупный нос, квадратный, с ямочкой, подбородок. Угрюмый взгляд зеленоватых глаз.
– Проверку пройдёт?
– Без поиска в базе, вообще без вопросов. Но кто же в базе цельного капитана конторы искать будет, только если майор этой же конторы. А где его на дороге взять? – Степан весело осклабился.
– Ладно, поехали за товаром, – Глеб спрятал «ксиву»2 в карман. – Раньше сядем, раньше выйдем.
1
Глеб очнулся от воспоминаний и с отвращением ткнул скуренную наполовину сигарету в жестяную банку, до краёв полную разномастными окурками. Одни были скурены до середины, другие до самого фильтра. Бычок пыхнул напоследок вонючим дымом, и Глеб, с трудом подавив кислотную отрыжку, брезгливо отодвинул от себя жестянку. Его тошнило. Физически – от выкуренных сигарет, за последние дни он практически не выпускал их изо рта, буквально прикуривая одну от другой. И душевно – от унылого пейзажа, раскинувшегося за окном – от вида серых, ощетинившихся мелким гравием, пятиэтажек, и не менее серых девятиэтажек, по грязным кирпичам которых расползались влажные, похожие на жёлтые лишаи пятна. А от низкого, давящего на крыши, безрадостного неба, с размазанными по нему тучами, похожими на грязные клочья ваты, хотелось задрать голову и выть – тоскливо и безнадёжно.
Глеб передёрнул плечами, его знобило от стылого воздуха, тянущегося из приоткрытой форточки, но закрыть её он не стал, лишь натянул на подбородок высокое горло свитера и ссутулился. Он сидел, тупо глядя сквозь грязное стекло на обшарпанную подъездную дверь соседнего дома, на переполненные мусорные баки, на голые ветви кустов, похожие на растопыренные артритные старушечьи пальцы.
– Слушай, «Кэп», заканчивал бы ты дымить, дышать нечем, – на кухню заглянул распаренный, словно только из бани Степан, – Сдохнешь ведь от рака.
– А, ты, здоровеньким помереть собрался? – вяло откликнулся на подначку Глеб.
– Всяко здоровее тебя, – подельник жадно выхлебал стакан воды, вернулся в комнату и принялся, пыхтя отжиматься.
Ну, да, напарник был апологетом силы. Часто к месту и нет приговаривая.
– Что, мне твой «пекаль»3? Пока ты его достанешь, пока взведёшь, пока…
Он сжимал свой мосластый кулак с набитыми костяшками, тряс им в воздухе и со значением заканчивал.
– Кулак, с предохранителя снимать не надо. Хрясь и я в дамках, а ты на полу со сломанным лицом.
Глеб же никогда не был фанатом всего этого рукомашества и ногодрыжества, которые любил Степан.
Предпочитал рассчитывать на верный ствол. Как же ему не хватало ощущения уверенной тяжести за поясом! В крайнем случае, на что-нибудь холодное и острое, да на ловко подвешенный язык, которым он мог уболтать любого. А кого не мог, с теми он не связывался.
Глеб посмотрел на грязный коридорчик, на пошарпанную межкомнатную дверь и резко встал. Табурет скрипнул ножками по грязным доскам пола. Звук вышел таким же безрадостным и серым, как погода за окном. Сидеть в квартире осточертело. Прогуляться бы. Он с тоской обвёл взглядом маленькую, грязную кухню. Со стола на него раззявленной беззубой пастью с ядовитым языком-сигаретой между бумажных губ, пялилась пустая пачка. Курево кончилось, да и вообще. Что вообще он додумать не успел, во входную дверь постучались. Робко и еле слышно.
Глеб подобрался – гостей они не ждали, и сам не заметил, как вытянул из деревянной подставки поварской нож, широкий у рукояти, он плавно сужался к острию. Нож был так себе – тонкая китайская подделка,– но хоть бы длинным и острым, Глеб точил его каждое утро.
Неслышно он скользнул к входной двери. На все лады проклиная хозяина квартиры, который озаботился сохранностью жилища и поставил железную дверь, но изрядно поскаредничал при этом. Дверь была, как и нож – китайским барахлом, да ещё и без глазка.
Глеб припал ухом к холодному створу в надежде расслышать, кто к ним пожаловал. Безрезультатно. За дверью было тихо, да и пыхтенье отжимавшегося в комнате Степана заглушало все звуки.
В дверь вновь постучали, всё так же робко и тихо, а потом поскребли, словно котёнок, просившийся домой.
Непохоже это было ни на команду зачистки, ни на местных крутых парней, о которых предупреждал заказчик, ни на группу захвата. Те, недолго думая, просто вломились бы в квартиру и положили их мордой в пол.
– Кто? – также тихо, как стучались, спросил Глеб.
– Это… я… соседка… Соня…
Глеб облегчённо вздохнул, он узнал голос и манеру речи соседки – делать длинные паузы между словами, словно она мучительно и долго перебирала в голове подходящий эпитет, прежде чем произнести его.
Мелькнула мысль – а если она просто прикрытие, и сейчас вдоль стен расположилось с десяток бойцов. Он откроет дверь, получит прикладом в лоб, ну или монтировкой и… И, что? Кроме ножа, всё равно другого оружия нет. Глеб в который раз пожалел, что поддался уговорам Степана и сбросил ствол. Захочет их кто нахлобучить, вскроет квартиру за пять минут, а они ничего и сделать не смогут.
– Ты, одна?
– Да.
Глеб посмотрел на зажатый в руке нож, крутанул его, прижимая лезвие к предплечью и…
Да, какого хрена! Захотят их взять, возьмут, в любом случае.
И спрятав руку за спину, принялся открывать дверь.
За порогом и правда стояла соседка – ножки палочки, ручки веточки, непропорционально большая голова на тощей шее и огромный, просто огромный, месяц, наверное, восьмой, живот.
За те пять дней, что они здесь провели, Глеб несколько раз сталкивался с Соней и её детьми.
2
Первый раз он увидел женщину, когда они со Степаном заселялись. Напарник уже поднялся в квартиру, а Глеб задержался покурить и осмотреться. Не высмотрев ничего необычного, он зашёл в подъезд. В лифте он почти придавил оплавленную кнопку нужного этажа, как сзади раздалось.
– Подождите… пожалуйста.
Глеб не глядя сунул ногу в сходящиеся створки, подождал, пока они вновь разъедутся, и, отступив в сторону, развернулся лицом к дверям.
В кабину вошла запыхавшаяся, поразительно некрасивая женщина, с двумя малышами и гигантским пакетом в руках. Мальчик лет пяти, цепляющийся за её юбку, и девочка, на пару лет младше, сидевшая на огромном животе и обнимающая женщину за шею.
– Спасибо… мне… пятый…
Глеб нажал на кнопку. Лифт закряхтел, натужно свёл створки и начал мучительно медленно, с каким-то свистом и подтормаживанием, подниматься.
Женщина красная, тяжело дышавшая, стояла рядом, судорожно сжимая пакет и прижимая девочку к себе. По испарине, покрывшей лоб, бешено бьющейся жилке на виске, и мелкой, едва заметной дрожи, Глеб понял – ей невыносимо тяжело. И стоять и, если судить по затравленному взгляду, жить тоже.
Он перехватил одной рукой пакет, машинально отметив, что тот набит самой дешёвой едой – макароны в пакетах без этикеток, гречей и картофелем и потянул к себе.
– Давайте, помогу.
Дождавшись, когда женщина отпустит пакет, тот был действительно тяжёлым, протянул свободную руку к девочке.
– Привет, – он подмигнул малышке. – Пойдёшь ко мне? А то маме тяжело.
Девочка скосила смышлёные глазёнки на маму и, дождавшись кивка, потянулась к нему.
Женщина благодарно улыбнулась и, тяжело отдуваясь, стянула шапку и расстегнула молнию старого пуховика.
Малышка, в отличие от пакета, была совсем лёгкой, почти невесомой, словно не ребёнок – шёлковая кукла, наполненная пухом. Давно Глеб не держал детей на руках, последний раз – когда бежал с Глашей. Сколько ей было бы сейчас? Пятнадцать? Ну, да, именно столько.