Андрей Дорофеев – Агентство потерянных душ (страница 8)

Полувеком раньше она была колдуном, который в итоге оказался сказочником. Впрочем, тип, которым была Маша, был нормальным человеком по меркам того времени, а меркам этого – полным безумцем. По всей видимости, колдовать тогда пытались все, одновременно с этим попрошайничая, при первой возможности убивая невинных путников, сочиняя былины и бегая на четвереньках в попытках быть похожими на волков.

Эту особь, судя по всему, звали просто «Эй, ты», поскольку родители не удосужились его как-то назвать. Целыми днями Мария в облике дикаря, укутанная в грязные клочья бороды, ходила по полям и лесам, питаясь грибами и ещё чем-то непонятным, громко вскрикивала и орала нечто похожее на песни.

Раз в месяц, когда над равниной наливалась светом огромная полная луна, в голове Эй-ты что-то переключалось, и он приходил на берег океана (это было северное море, будто бы в районе Дании, Исландии или Кольского полуострова), где из воды торчала, будто палец, пустая бесплодная скала.

На скале жил ещё один такой оборванный дурик, как и Эй-ты. Незнамо какими путями он выбирался на побережье, и они с Эй-ты садились и начинали что-то отдалённо напоминающее поэтический поединок перед самими собой.

– Тупой придурок Зигфрид воткнул свой меч по пьяни, да прям между камнями, – орал, к примеру, Эй-ты какую-то сказку времён Древнего Рима, незнамо как попавшую к нему и выдаваемую за собственное сочинение, – И вытащить не мог! И вытащить не мог! Ходил он до деревни и тряс он подмастерье, чтоб помогли ему. А меч застрял там крепко, не вытащит никто!

– Главное, не бросай, в куст меня не бросай, – исступлённо перекрикивал его другой сказочник, колдун и псих со скалы в одном лице, – брось меня хоть куда, в куст меня не бросай!

Песни сопровождались плясками, а когда ноги уже не держали, друзья-приятели падали и засыпали.

«Интересно, это он переврал легенду о короле Артуре или у нас её за века переврали так, что мало не покажется?», – подумала девушка, – «Лис – это король Артур? Очень романтично, но вряд ли, я с ним не встречалась. Или встретиться можно не лично, а в рассказанной истории?» Она крутнула колёсико меморизатора дальше.

Маше казалось, что дно пробито, и быть более бестолковым существом, чем Эй-ты, нельзя. Но она ошиблась.

В жизни перед Эй-ты, если её можно так назвать, Маша прочно сидела в камне.

Мысли были тягучи и редки, и Марии, сидящей перед прибором, приходилось ловить информацию по ощущениям и каким-то затаённым смыслам.

Выходило, что вместо того, чтобы отчитаться о прошедшей жизни в БИМПе, личность Маши, овеянная каким-то флёром идей о том же короле Артуре, нырнула в камень и сидела там… Боже, около тысячи лет. Сидела и ждала. Чего ждала?

Логика была безупречно безумной: если Артур воткнул в камень меч, который стал потом так знаменит и который столь много атлетов пытались затем вытащить, значит, я приобрету огромную значимость, если проникну подобно мечу в камень и буду ждать, пока найдётся мой принц, который прискачет меня спасти».

Принц не прискакал. Зато, поскольку камень стоял на солнечном пригорке у лесной дороги, за тысячу лет множество усталых путников – разбойников, кустарей, крестьян – садились на него погреть свою пятую точку.

«Опять король Артур», – взяла на заметку Маша, – «Значит, это что значит. Наверное». Дальше её мысли пока не пошли. С кем мог встречаться камень? С пятой точкой Лиса? Может, он костерок там развёл, пикничок организовал, похвалил каменюгу за помощь и тепло?»

«Очень смешно, – буркнула про себя Маша, – давайте лучше посмотрим, что будет дальше».

Дальше Маша была в носителе какого-то неимоверно скучного раба времен заката Римской империи. Она, а точнее, он, был одет в неизменную тунику и шерстяной плащ и ишачил с утра до ночи на хозяйских плантациях. Раб был измотан, в какую бы часть жизни Маша не крутила колёсико меморизатора.

Маша покрутила раба до его детства, и оказалось, что он родился от рабыни и уже рабом. Девушка морщилась, когда смотрела, как она с размеренностью жующей коровы поедала солёные оливки и бобовую кашу, а потом валилась спать посреди нескольких таких же полумёртвых тел.

Ну как, скажите, здесь искать Лиса? Стоит ли видеть его в ряду таких же бедолаг, как Кабибр (так её звали)? Или присматриваться к хозяину, изредка проезжающему вдали, настолько далёкому, что и не плохому, и не хорошему? Или заглядывать в глаза десятникам, что гоняют их плетью и уж точно предназначены судьбой для нанесения побоев?

«Чёртова теория девяти жизней, убиваю время – и на что? На какую-то сказку. Скажи – засмеют». Лишь пару раз жизнь раба расцветилась чем-то похожим на радость – в первый раз, когда хозяин приехал с одной из войн с победой и два дня угощал всех рабов вином из собственного подвала. Первый раз попробовавшего вина Кабибра развезло, ему резко стало весело и беззаботно, его язык развязался, он ходил и приставал то к одному коллеге по несчастью, то к другому, рассказывая свою немудрёную жизненную философию.

Но десятник оборвал веселье через два часа, хотя хозяин повелел гулять весь день. И следующие четыре часа до заката Кабибр работал так, как ещё никогда не работал – его тошнило, тело не слушалось и падало, и огромных трудов стоило удержать его на ногах. Было тогда Кабибру семнадцать лет.

А когда Кабибру исполнилось двадцать восемь лет, на них напали варвары, половину рабов побили, половину выгнали в лес, и случилось невероятное – он мог целых два дня ничего не делать, потому что работать было больше не на кого. Отдыхать Кабибр, впрочем, не умел, и все два дня кругами обходил болото.

Через два дня неприспособленного к жизни Кабибра задрал медведь, но этого третьего важного события своей жизни Кабибр прочувствовать не успел.

Маша даже не стала ничего себе думать, а просто покрутила колесико дальше. «Вот интересно, – вдруг пришло ей на ум, – должна ли я чувствовать себя собой?» О Кабибре, Свене и других персонажах вовсе не хотелось думать как о себе, и Маша говорила с собой о них в третьем лице. А ведь это были не какие-то «они»! Это была она сама! «Боже, как же я изменилась за эти века… Просто невероятно, бесконечно изменилась! Или нет? Или помести меня сейчас в леса рядом с тем камнем, и я одичаю до уровня Эй-ты?»

Ответа не было, зато был следующий персонаж – какой-то эскимос на делёком севере, которого звали Острый плавник. Это была очень-очень неинтересная жизнь: племя, что называло себя просто «люди», были при всей своей свободе не свободнее рабов – они добывали себе пропитание, состоявшее из животных и птиц, и продолжали свой род.

Племя состояло всего из нескольких десятков таких товарищей, и за пять минут Маша всем им и в глаза посмотрела, и под тулупы заглянула. Лис, эй, Лис, где ты? Может быть, ты вот эта шкура полярной лисы, что висит на плече у шамана?

Маша крутанула колёсико снова, и вот тут изменилось всё.

Перед глазами Марии стоял современный город, которого просто не могло существовать. Городом она могла это назвать только потому что в нём были… наверное, дома. Их было очень немного, они утопали в зелени. Они были так органичны – и так скромны, и так приличны, и так красивы!

Маша почувствовала, что сердце сжалось, а по потной маске меморизатора текут слёзы.

«Леттуа Гири, Леттуа Гири… Родина моя… Любовь моя», – зашептала она, и только поняла, что шепчет – слёзы полились градом.

Маша оторвалась от маски и несколько минут просто рыдала, не в силах остановиться. Плотину прорвало – она, наконец, нашла то самое чувство Родины, которое на долгие годы… долгие века оставалось забытым, потому то Родина была утрачена. То же самое она испытала войдя первый раз в агентство, но здесь… здесь была ещё и затаённая боль.

Девушка словно рождалась заново, чувства – от восторга и до ужаса – входили в неё мощными толчками, и тело не могло делать больше ничего, кроме как сжимать кулаки, стонать от наслаждения и тоски, напрягаться, как перед прыжком, и снова расслабляться…

Это была Земля. Это была Родина. Милая Родина, дорогая сердцу Родина, которая вышвырнула её вон. Сколько раз Маша знакомилась с делами иммигрантов, решала их проблемы и искала их по всему миру – но ни разу не задумалась, что иммигрант – она сама. Хотя что тут удивительного – ведь как-то она попала на эту грешную Землю?

Утёрши слёзы тыльными сторонами ладоней (к стандартному женскому носителю платки не полагались), она начала рассматривать то, что увидела.

Улиц в этом городе не было: перемещение жителей и грузов производилось той самой системой, которая перенесла Машу из агентства на Луну. А смысла в кучковании зданий, когда расстояния не являются проблемой, не было. На Баске, например, вообще не было различий между городами и провинцией, как на Земле.

Промышленность давно ушла под землю, а переработка отходов производилась скрыто от глаз – поэтому Маша не увидела ни фабрик, ни заводских труб. Однако люди радовались солнцу и небу, поэтому жили они на поверхности под его лучами.

Среди зелёной, будто бы земной равнины ввысь уходили шпили строений, который были построены не ради многоэтажности, а ради красоты. Если окинуть взглядом равнину до горизонта, можно было увидеть то высокие серебрящиеся холмики, то свечки, то будто бы средневековые замки, раскинувшие свои крепостные стены и тонкие изящные мосты между башнями на много километров в воздухе. Здесь через реку в разных местах перекидывались мосты, то простые и незатейливые, то с витиеватыми украшениями…