Андрей Добрый – Код тишины. Инверсия (страница 1)
Андрей Добрый
Код тишины. Инверсия
От автора
У этой книги есть странная предыстория.
В 2004 году в России обсуждали историю мальчика из Волжского, утверждавшего, что помнит прошлую жизнь на Марсе. Он рассказывал о древних городах, войне, уничтожившей цивилизацию, и скрытом механизме внутри Сфинкса. Газеты называли его «мальчиком, помнящим Марс», специалисты спорили: одни видели феномен, другие — детскую фантазию. Достоверно известно только то, что такая история действительно существовала.
В этой книге она стала лишь отправной точкой. Имя и судьба персонажа полностью вымышлены. Реального прототипа в романе нет. Есть художественный образ, построенный вокруг вопроса: что, если бы такой мальчик вырос, почти всё забыл — а потом мир заставил его вспомнить?
АО «Заслон» — не вымысел. Это реальная российская инженерная компания, производитель радиоэлектронных систем, вооружения и гражданского оборудования. Я поместил в декорации существующего предприятия вымышленных героев и события.
Всё остальное в романе — фантастика. Нет «Изделия 48-Р», ИИ по имени Аргус и древней сети подо льдом Антарктиды.
Но частота 1420 мегагерц — радиолиния нейтрального водорода — существует. На ней действительно запрещены любые земные передачи. И человечество десятилетиями слушает эту частоту в надежде услышать то, чего пока не слышит.
Лучшая фантастика начинается там, где реальность задаёт вопрос, а ответа ещё нет.
ПРОЛОГ
Одиннадцатого января 1996 года в Волжском роддоме № 2 отключили свет. В 02:14 дизель на подстанции чихнул и заглох, даже не раскрутившись, и коридоры накрыло темнотой.
Надежда Куприянова даже не увидела, а почувствовала, как исчезли стены. Стало нечем дышать, но она терпела. Где-то справа, в черноте, тонко и противно дребезжал инструментальный столик. Пахло мокрой марлей и закисшей в вёдрах хлоркой. Пол был липким, хотя его вроде бы мыли.
Ребёнок вышел молча. Только зашипел, тихо, со свистом, будто кто-то стравливал воздух.
— Да твою-ж мать, Сергеевна, ну ёпрст, — сдавленно выругались в темноте. Чиркнула зажигалка. Раз, второй. На третьем — вспыхнул дрожащий, еле живой язычок, выхватив из мрака казённый кафель и чей-то небритый, усталый подбородок.
Надежда приподнялась на локтях, попыталась разглядеть.
— Чего молчит-то? Дышит? Скажите - дышит? Кто-нибудь уже…
Голос сорвался в полувсхлип. Было страшно, но сил на панику уже не оставалось.
— Охолонись, мать, — голос акушерки был усталым и почти равнодушным. — Дышит, куда ж денется. А что молчит… так главное, что дышит. А орастых и так хватает.
Она перехватила младенца поудобнее, и руки её едва заметно дрогнули от напряжения.
— Ну ни чего себе... Ты гляди, какой груздь. Не ребёнок, а мешок картошки. Ей-богу.
Четыре восемьсот. Многовато, но не богатырь. Однако санитарка, принимавшая его потом на весы, удивлённо хмыкнула и даже зачем-то перепроверила гири. Сказала — будто свинцовый. От греха подальше она записала вес с помаркой.
Кожа у него была сухая и горячая. Не болезненно-лихорадочная, а просто неуместно тёплая. Надежда попросила не уносить его сразу, хотела сразу покормить.
Свет дали так же внезапно, как вырубили. Лампы под потолком вспыхнули с мерзким гудением, и одна тут же лопнула с сухим треском. Стеклянная крошка мелко посыпалась на кафель. Акушерка, прикрывая лицо, выругалась уже громко и замысловато. Медсестра взвизгнула, отскочила в сторону, опрокинув лоток. Младенец лежал в кювезе и не мигал. Смотрел прямо на остывающую спираль перегоревшей лампы. Не щурился, не моргал. Не дёргал головой, как это делают розовые сморщенные младенцы. Просто смотрел. Сосредоточенно и спокойно. Свет его, кажется, не пугал, а скорее занимал. Было ярко. Было тяжело. Воздух давил своей непривычной плотностью. Он казался слишком влажным, слишком густым, и его приходилось проталкивать в лёгкие. Тяжесть. Чужая среда. И ещё — короткие вспышки, не складывающиеся в память. Не картинки даже, а обрывки ощущений. Сухой металлический привкус на языке. Красноватый свет сквозь пыль. Низкий гул, идущий через опору, через пол, через всё тело сразу. Что-то далёкое, рушащееся. Жар. Пустота. Потом снова влажный, незнакомый воздух. Всё исчезло так же быстро, как пришло, словно наваждение. Осталась только боль первого вдоха и тяжесть нового мира. Палата снова стала палатой. Где-то в коридоре санитарка шваркала мокрой тряпкой по полу. За окном, за старой двойной рамой, монотонно и раздражающе завывал ветер. Надежда, морщась от боли, попыталась лечь поудобнее и задела локтем холодную стену. Тянет, подумала она равнодушно. Вечно у них тут дует.
Младенец, которого Надежда чуть позже назовёт Бориславом, набрал в лёгкие воздуха — и наконец заорал. Отрывисто, зло, как человек, которого только что оторвали от важного дела и бросили в холод.
— Ну вот, — акушерка удовлетворённо кивнула и потянула со стола чистую пелёнку. — Теперь, считай, порядок. Будет жить.
Ребёнок орал. В коридоре хлопнула дверь ординаторской. Телевизор на посту дежурной бубнил прогноз погоды на завтра.
ГЛАВА 1. Ошибка 404
Виктор Демидов вошёл в испытательный цех № 4 АО «Заслон», на ходу застёгивая синий халат. Вторая пуговица сверху оторвалась неделю назад, а он всё забывал попросить новый. В цехе было как всегда: прохладно, шумно от систем охлаждения, и сухо, так что к вечеру начинало першить в горле. Под потолком по кабельным трассам бежали зелёные огни. Воздух пах нагретой изоляцией — недавно меняли фильтры.
В центре зала на поворотном стенде стояла «Изделие 48-Р» — активная фазированная антенная решётка. Матовое полотно, почти чёрное. Её гоняли третью неделю, и до сегодняшнего утра всё шло более-менее по плану. Местами тупили калибровки, но это было терпимо.
— Виктор Сергеич, беда с питанием, — техник за пультом говорил, не оборачиваясь, и одновременно ковырял отвёрткой край клавиатуры. Привычка у него такая. — Блок Б-12 фонит. Не прям разваливается, но в тракт лезет дрянь.
— По входу или после развязки? — Виктор поставил термос на стойку, открутил крышку, плеснул себе чаю. Чай был еле тёплый.
— В том и прикол. По входу чисто, а на съёме — грязь.
Виктор подошёл, глянул на экраны, хмыкнул.
— Б-12 вчера проверяли.
— Проверяли. — Техник наконец повернулся. — Я сам проверял. Всё было ровно.
— Аргус, запусти самодиагностику, — бросил Виктор.
Голос ИИ из динамиков — спокойный, без паузы, будто не ждал команды:
— Внутренних неисправностей не обнаружено. Температурный режим штатный. Силовые модули в допуске. Вероятный источник пульсации явно внешний.
— «Вероятный» — не ответ. Давай конкретнее.
На главный экран вывелась спектрограмма. Сначала общий шум, потом увеличение, потом узкий пик — ровный и настырный, не спутаешь со случайным.
— Несущая в районе одной тысячи четыреста двадцати мегагерц, — сказал Аргус.
Виктор поставил кружку мимо стола, едва не пролил. Замер.
— Повтори замер.
— Уже повторяю.
— Без фильтров. Сырые данные.
— Вывожу.
Техник перестал ковырять клавиатуру, покосился на Виктора.
— Может, кто-то рядом эфир засирает? Передатчик, наводка, подсос с крыши — всякое бывает.
— На 1420 мегагерц? — Виктор покачал головой. — Подозрительно красиво. Это ж водород.
Он склонился к консоли, открыл журнал измерений, убрал сглаживание. Вызвал контрольную сессию пятнадцатиминутной давности и последнюю. Пик стоял. Не прыгал, не расползался. Кто-то аккуратно воткнул иглу в шум.
— Сними Б-12. Перекинь тракт на резерв.
— Уже сделал до того, как вы пришли. — Техник пожал плечами. — То же самое.
— Источник времени?
— Меняли.
— Опорник?
— Меняли. Толку ноль.
Виктор кивнул, не отрывая глаз от экрана.
— Ладно, давай грубо. Уводи диаграмму. Влево на двадцать, вправо. Потом вниз. Посмотрим, что это, внешний приход или наша внутренняя пакость. Очень надеюсь на второе. — Уже тише сказал Виктор.
Техник защёлкал кнопками. На соседнем экране побежали углы, фаза. Пик дрогнул, ослаб, потом снова вылез.
— Реагирует, гад, — сказал техник.
— А если в эквивалент нагрузки?
— Давай.
Отсекли внешний тракт, перевели в контрольный режим. Пик почти пропал — не совсем, но ушёл в фон. Виктор выпрямился. Уже легче. Хотя бы не мёртвый мусор внутри стойки.
— Углы прихода, — сказал он.
— Считаю, — сказал Аргус.