Андрей Дмитриев – Исход (страница 2)

— Вы очень умный молодой человек. Ваши познания и рассуждения превосходят ожидания от людей вашего возраста. Но поймите, сейчас вы вступаете в очень опасную область! Ваши попытки применить логику для доказательства бытия Бога могут быть расценены как следствие сомнения в его существовании по причине недостатка веры!

— Кем могут быть расценены? Вами? — продолжал удивляться Фома.

— Нет. Я много лет имею дело с молодыми неокрепшими умами и юными талантами, поэтому могу дать объяснения необычным словам и поведению студентов. Но есть те, кто не будет разбираться в деталях, и тогда наступление неприятных последствий станет вопросом времени.

Произнося эту взволнованную речь, Арсений обнаружил, что продолжает держать студента за руку. Отпустив её, он сказал несколько спокойнее:

— И неприятности эти коснутся не только вас, мой дорогой друг.

Со стороны выхода донёсся голос:

— Почтенный Арсений, не окажете честь отобедать со мной?

Профессор обернулся на это дружелюбное (с оттенками иронии) обращение своего коллеги, улыбнулся, слегка поклонился и снова повернулся к незадачливому студенту:

— Пожалуйста, запомните, что я вам только что сказал, дорогой, и сделайте правильный выбор.

С этими словами он направился к своему коллеге, а Фома ещё какое-то время стоял в задумчивости.

Потом он также поспешил покинуть стены учебного заведения.

Идя вдоль аллеи, рассекающей обширный двор университетского корпуса, Фома не слышал шума листвы могучих дубов, расставленных вдоль тропы. Не слышал он также ни отдалённого звона колокола, возвещавшего о полудне, ни громких голосов остальных студентов, прогуливающихся по двору.

Он был слишком погружён в свои мысли. Внушение страхом со стороны учителя не оказало на него сильного влияния, и он продолжил свои рассуждения, избрав теперь собеседником самого себя.

«Что же предосудительного в том, чтобы подкреплять веру в Бога логическими умозаключениями? — рассуждал Фома. — Ведь разум и способность к суждениям не просто так нам были дарованы Господом. В самом деле, я не успел в разговоре с учителем затронуть следующий важный момент. Целесообразность. Каждое существо стремится к цели. Падающий камень имеет своей целью поверхность, к которой стремится. Почтенный Арсений имел своей целью вселить в нас веру и обогатить знанием. Отважный Карл Мартелл имел своей целью защитить христианский мир от порабощения. Коварный Абд аль-Рахман стремился к захвату нашего мира и распространению своего ложного учения. Пчёлы устремлены к поиску нектара. Муравьи нацелены на возведение муравейника. Что уж говорить, даже балб... несчастный Густав из соседней комнаты ведом целесообразностью — потратить деньги родителей на пьяные увеселения и даже, Господи, да не вменится ему этот грех, на девиц сомнительной репутации. Если всё стремится к цели, то имеет в себе образ этой цели. Но кто-то должен был вложить его в любую вещь и в любое живое существо в этом мире. И кто как не Бог мог это сделать?»

Фома остановился, вспомнив, как неподобающе он хотел в мыслях отозваться о несчастном Густаве, и три раза перекрестился, глядя на шпиль собора, возвышающегося над домами.

Постояв немного, сокрушаясь о своих пороках, он той же неровной походкой, слегка ссутулившись и склонив голову, отправился домой. Те, кто его знал, уже не слишком удивлялись его чудаковатой манере ходьбы и несколько отрешённому взгляду. Иные же невольно обращали внимание на странного худощавого юношу с растрёпанными волосами, имевшего обыкновение время от времени что-то бормотать себе под нос.

Войдя в свои покои, Фома первым делом перекрестился, обращаясь к висевшему на стене распятию, и направился к постели. Было светло, городские часы ещё не пробили и одного раза, но, по всей видимости, напряжённый спор с профессором и в целом величина сущностей, которые он пытался сегодня охватить мыслью, так утомили Фому, что молодой человек распластался на постели с огромным удовольствием.

Но далее им начали овладевать мысли совсем другой природы. Он почему-то вспомнил белокурую подружку Густава, которую тот затягивал к себе в комнату накануне. Двери их комнат выходили в один коридор, и Фома часто становился невольным свидетелем таких сцен. И давеча он наблюдал, как та девушка только для виду сопротивлялась усилиям его непутёвого соседа и время от времени бросала лукавый взгляд в сторону самого Фомы. В насмешливом взгляде словно читалось: «Ну что же ты медлишь? Давай с нами или дождись меня». В конечном итоге картинное сопротивление было сломлено Густавом, и смеющаяся девица увлекалась в помещение для утех. Далее на протяжении часа из комнаты соседа доносились звуки, которые Фома заглушал молитвой или, не выдержав, покидал свою келию для прогулок.

Делать внушения непутёвому соседу Фома не решался не только потому, что считал затею бессмысленной (и не без оснований), но скорее благодаря тому, что он помнил мысль, высказанную одним из богословов: «Иногда пороку надо дать развиться достаточно для того, чтобы человек мог увидеть его масштаб во всём безобразии, подобно тому, как сорную траву удобно срывать одним хватом тогда, когда та выросла на достаточную длину». Поэтому Фома решил дать прорасти в заблудшем соседе его сорному злаку похоти, молясь, тем не менее, о том, чтобы он ещё на этом свете успел осознать, насколько порок осквернил его душу. Ибо, как гласил другой церковный авторитет: «Пока наша душа ещё обложена плотью, она сможет покаяться о грехах в этом веке, в грядущем же веке только чистилище станет последней надеждой для согрешившего».

Впрочем, воспоминания о белокурой блуднице разожгли в Фоме пламя иного рода. Жжение похоти начинало постепенно овладевать всеми членами его тела. И словно бы голос искусителя нашёптывал ему о том, что Фома один в своей комнате и никто не узнает о том, что он хотя бы единственный раз в жизни уступит желанию. Фома несколько раз повторил цитату из Священного Писания о том, что «...малакии1... Царства Божия не наследуют». Впрочем, на этот раз цитата не слишком помогла. Не вставая с постели, Фома взял со стола Библию, прижал её правой рукой к груди, а левую сжал добела в кулак. Зажмурившись, словно от яркого света, он начал бормотать молитву. Частое движение зрачков под веками и выступившая испарина на лбу отражали жестокую борьбу со внутренним врагом, которая по накалу скорее всего не уступала битве при Пуатье.

Фома вскочил с постели и начал расхаживать по комнате взад и вперёд. Движение тела придало новый импульс движению мысли, и он обратился к прерванным ранее рассуждениям о причинах и бытии:

«Если несчастный Густав продолжит заниматься своим непотребным делом и не успеет покаяться, он попадёт в чистилище или ад. Но если его действия объясняются совокупностью причин в прошлом и только Бог имеет причину сам в себе, то от воли моего бедного соседа совсем не зависит то, попадёт он в рай или нет. Можем ли мы тогда нести ответственность за наши поступки, если не вольны делать выбор, а всё, что с нами происходит, было предопределено движениями Ума-Перводвигателя?»

Это противоречие заставило окончательно забыть о греховных помыслах, а скорость перемещения по комнате только увеличилась, словно Ум-Перводвигатель решил сообщить мыслителю дополнительный импульс.

Каждый раз, когда разум встречается с неодолимым противоречием, стоило обращаться к первоисточнику истины. Фома вспомнил, что, согласно Писанию, человек сотворён по образу и подобию Бога.

«Также в Евангелии сказано: «Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный». Значит, человек вполне может унаследовать свободу воли от Творца. Но, несмотря на то, что его призывают к совершенству, он никогда не сравнится с Богом. Значит, его свобода воли, хоть и подобна воле Господа, но уступает ей. И мы вполне можем выделить особую категорию причин действий. Действия Бога порождают первичные причины бытия. Он порождает саму способность человека иметь волю — даже такого... несчастного, как мой блудливый сосед. Воля же человека порождает вторичные причины. И в них, как в капле воды, отражается воля Бога по созданию причин первостепенных».

Фома остановился и направил взгляд в сторону окна. Взгляду открывалась привычная картина с городскими черепичными крышами на фоне шпиля Церкви Святого Северина. Колокол отмерил три часа дня, заглушив на время стук колёс повозок и голоса людей.

Захваченный новой мыслью, Фома улыбнулся церкви, как будто ей принадлежала заслуга в его озарении, а затем подошёл к столу и наполнил кружку водой из кувшина.

Подняв кружку со стола, зачем-то сосредоточенно посмотрел в неё, словно пытался разглядеть на дне новые подсказки для своих размышлений. Потом направил её ко рту, но на полпути остановил руку и застыл, смущённый следующим противоречием, которое пришло ему на ум:

«Господь способен предвидеть всё, что будет, и знать всё, что было. Это следует из учения Церкви. Но если создания наделены волей выбирать, то как в момент сотворения мира Бог знал о том, какой выбор совершит каждый из людей? Скажем, Густав через несколько лет, отягощённый болезнью вследствие своего блуда, раскается. Это будет его выбор. Но также он может не раскаяться в этой жизни. И это тоже будет его выбор. Как же тогда Господь в момент сотворения мира узрит, по какой дороге пойдёт мой сосед, если он волен выбирать путь своей жизни?»