Андрей Дивьяу – Талвин Осколки странствий (страница 2)

Раннее утро каждого дня он всегда посвящал себе — своим мыслям и энергичным упражнениям. Надев специальный пояс, он закрепил на него небольшой диск для штанги размером с ладонь. Затем мысленно приказал ему весить 40 килограмм — и тот мгновенно потяжелел. Он начал подтягиваться, размеренно и привычно — раз за разом, преодолевая вес собственного тела, а в голове, словно заевшая пластинка, снова и снова крутилась одна и та же мысль: «Как же всё это надоело! Привычка, необходимость — но сколько уже можно?»

Он продолжал заниматься ещё долго: выполнял одно упражнение за другим, чередовал силовые нагрузки с плавной растяжкой, стараясь уловить привычное ощущение гармонии. Вокруг всё оставалось неизменным — мягкий утренний свет золотил верхушки деревьев, в воздухе витал свежий, чуть терпкий запах росы, а знакомый пейзаж раскинулся перед ним во всей своей спокойной красоте. Но чем дольше он двигался, тем отчётливее становилось внутреннее противоречие: внешний мир жил по своим законам, размеренно и естественно, а внутри него нарастало тягостное ощущение, будто он застрял в бесконечном круге одних и тех же дней. Каждое движение напоминало бег на месте — словно он крутился в невидимой воронке времени, не в силах вырваться за ее пределы.

Внешне Талвин выглядел как юноша лет двадцати: прямая осанка выдавала привычку к дисциплине, лёгкая поступь свидетельствовала о природной грации, гладкая кожа и живые, полные энергии глаза создавали впечатление неугасимой молодости. Но правда была куда удивительнее — совсем недавно ему исполнилось шестьдесят пять лет.

Секрет его вечной молодости крылся в чудесном зелье, добытом из молочной реки. Оно действовало необычно: не просто останавливало старение, но и сдерживало любые радикальные изменения тела. Талвин оставался словно застывшим в одной точке — его тело по-прежнему было гибким и выносливым, как у начинающего спортсмена, но без рельефных мышц, сколько бы он ни тренировался и ни увеличивал нагрузки. Казалось, сама природа поставила невидимый барьер: как ни старался Талвин преобразить себя через упорные тренировки, тело упорно сохраняло одну и ту же форму.

Он замер на мгновение, устремив взгляд вдаль. Странная пустота в голове мешала ему по-настоящему узнать себя. Кто он на самом деле? Юноша с памятью старика или старик, запертый в юном теле? Эти вопросы терзали его, заставляя вглядываться в глубины собственной души.

Талвин принадлежал к эволюции космического человека — одной из множества ветвей в этой необъятной галактике. На других планетах процветали иные формы жизни: где-то бродили могучие зверолюди с звериными чертами и острым умом, в иных мирах скрывались мудрые ящеролюди с чешуйчатой кожей, а где-то кипела жизнь инсектойдов с их сложной социальной иерархией.

Но сам Талвин выглядел вполне по-человечески:

глаза — карие, с тёплым оттенком, в которых порой вспыхивали золотистые искорки;

волосы — каштановые, средней длины, слегка растрёпанные, будто после лёгкого ветра;

рост — 179 см: не слишком высокий, чтобы бросаться в глаза, но и не низкий;

кожа — слегка смуглая, с лёгким загаром, который, казалось, не сходил круглый год.

внешность — непримечательная, такая, что встретив его однажды, через минуту уже не вспомнишь, как он выглядел.

Руки, ноги, пропорции тела — всё было абсолютно человеческим, без каких-либо аномалий или необычных черт. На такого посмотришь — и особо не запомнишь.

Размышления Талвина внезапно прервал голос Кайшина, его отца. Тот стоял неподалёку от спортивной площадки, в тени старого раскидистого дуба, и жестом подозвал сына к себе.— Иди сюда, — негромко, но твёрдо произнёс он, — Мне нужно тебе кое-что рассказать. В этих словах прозвучала такая непривычная для Кайшина серьёзность, что Талвин невольно замер на мгновение, а затем, отбросив все свои мысли, решительно направился к отцу.

— Не знаю, помнишь ты или нет, — начал Кайшин неторопливо, с лёгкой грустью в голосе, — но скоро тебе придётся покинуть это место. Максимальный срок пребывания тут для тебя — ровно 50 лет, и отведённое время почти истекло. Через месяц тебя ждут серьёзные испытания, к которым нужно тщательно подготовиться: они проверят и силу, и дух, и мудрость.

Но это, увы, не самое главное, — он сделал небольшую паузу, внимательно вглядываясь в лицо сына. — В очередной раз я расскажу тебе о твоей прошлой жизни. Из-за того, что ты всё забываешь — словно кто-то стёр воспоминания ластиком, — мне приходится повторять это снова и снова. Каждый раз я надеюсь, что хоть что-то отзовётся в твоей душе, пробудит давние образы, поможет собрать воедино осколки твоего истинного «я».

— Не понимаю, отец, какая ещё прошлая жизнь? — удивился Талвин.

— Твоя болезнь весьма необычна, — продолжил Кайшин, и голос его прозвучал особенно весомо, будто каждое слово имело особую ценность. — Чтобы сдерживать её проявления, тебе приходится пить особое зелье, приготовленное из вод молочной реки. Но для тебя оно имеет странный, даже парадоксальный побочный эффект: почти всё, что ты знал или пережил в прошлом, стирается из памяти после его приёма.

Он сделал короткую паузу, внимательно наблюдая за реакцией Талвина, и добавил:

— Не знаю, к лучшему это или к худшему — порой мне кажется, что забвение защищает тебя, а порой я вижу в этом жестокую насмешку судьбы. Но факт остаётся фактом: только на тебя оно действует именно таким образом.

Удивление Талвина было настолько сильным, что оно мгновенно отразилось на его лице: брови невольно приподнялись, глаза расширились, а губы чуть приоткрылись, будто он хотел, что-то сказать, но слова застряли, где-то внутри. Он замер на мгновение, пытаясь осмыслить услышанное, а затем, преодолев секундное замешательство, попытался задать вопрос.

— Пожалуйста, не перебивай и выслушай до конца, — мягко, но твёрдо попросил Кайшин. Затем он коснулся обруча на своей голове — древнего артефакта с мерцающими камнями — и слегка сжал его пальцами, чтобы усилить образы, которые собирался передать. В воздухе тут же повисло едва уловимое мерцание, словно вокруг начали проявляться очертания невидимых картин.

— Это устройство погрузит тебя в воспоминания. А я буду помогать тебе, направляя телепатически.

Вдруг образы стали четкими, словно ожившие фрески:

Первое, что он услышал, едва закрыл глаза и погрузился в тишину собственного сознания, прозвучало резко и беспощадно:

— Я не твой отец, Талвин.

Слова ударили словно молния, пронзив всё его существо. Юноша инстинктивно дёрнулся, словно протестуя против этой фразы — внутри всё восстало, отказываясь принимать услышанное. Но годы тренировок и железная дисциплина, которую Кайшин терпеливо прививал ему день за днём, взяли верх. Талвин усилием воли заставил себя остаться неподвижным, сжал кулаки, чтобы унять внутреннюю дрожь, и глубоко вдохнул. Его взгляд, теперь устремлённый в пустоту, был прикован к наплывающим картинам — размытым образам, которые начинали складываться в какую-то иную реальность, полную тайн и неизвестных ему прежде деталей.

Талвин увидел себя подростком — стройным мальчиком с горделивой осанкой, чьи глаза светились гордостью и уверенностью в собственных силах. Он был окружён роскошью: на нём блистали изысканные одеяния из драгоценных тканей, расшитые золотыми нитями и украшенные редкими камнями, а вокруг суетливо сновали слуги, готовые исполнить малейшее желание. Беззаботные дни текли, словно полноводная река, — учеба и состязания, развлечения, забавы с друзьями и празднества сменяли друг друга, не оставляя места тревогам.

Он принадлежал к древней знати — роду, чья родословная уходила корнями вглубь веков, в легендарные времена, когда первые маги Викантии закладывали основы государства. Его отец, величественный мужчина с благородными чертами лица, носил регалии министра — тяжёлые золотые цепи и перстни с родовыми печатями. Мать же была воплощением красоты и грации: её походка напоминала танец, а взгляд обладал той особой силой, что присуща женщинам, рождённым повелевать.

Сам мир Викантии дышал магией — она была его душой и его дыханием. Волшебство пульсировало в древних камнях дворцов, высеченных мастерами чародеями, — казалось, каждый блок хранил отголоски древних заклинаний. Оно витало в воздухе, напоённом ароматами цветущих садов, где лепестки волшебных растений источали едва уловимое сияние. Магия текла в жилах каждого, кто был ею одарён, — не просто как дар, а как неотъемлемая часть существа, как биение сердца или ритм дыхания.

Здесь волшебство не являлось чем-то отдельным, не являлось инструментом или силой, которую можно было использовать по желанию. Оно пронизывало всё сущее: шелест листьев, движение облаков, шёпот ветра. Оно проявлялось в мерцании росы на траве, в танце солнечных лучей сквозь витражные окна, в едва заметном свечении старинных книг в библиотеках. Магия была сутью Викантии, её основой, тем, что делало этот мир живым, неповторимым и поистине волшебным.

Здесь волшебство не являлось чем-то отдельным, не было инструментом или силой, которую можно использовать по желанию, — оно было сутью Викантии, её основой, тем, что делало этот мир живым, неповторимым и поистине волшебным. Народы Викантии давно оставили позади эпоху войн и распрей: государства здесь сосуществуют в мире не из-за страха или вынужденного перемирия, а благодаря высокому уровню нравственного развития своих жителей, ценящих мудрость больше, чем силу, а переговоры и компромиссы давно заменили битвы и конфликты — насилие считается пережитком далёкого прошлого, чем-то чуждым и противоестественным для этого мира.