Андрей Дивьяу – Талвин Осколки странствий (страница 11)

Альберт гордился тем, что знает Богиню, и не упускал случая напомнить об этом окружающим. Хотя сам сомневался иногда ведь ему не ответили толком. Он кричал о своей мощи на каждом шагу, хвастался дарованной силой, демонстрировал её при любой возможности — то подкинет в воздух тяжёлый камень одним жестом, то сломает дерево. Его голос звучал громко и самоуверенно, а походка стала нарочито величественной. Кайшин несколько раз подходил к нему чтоб узнать подробнее про какую богиню он говорит. Но Альберт сначала врал, а потом признался, что сам не знает.

Чуть позже он узнал, что вскоре будут проходить масштабные соревнования — испытание силы, мудрости и выдержки, куда допускались лишь избранные. Альберт, не раздумывая, решил испытать себя в них. Он был уверен: его связь с Богиней и обретённая мощь дадут ему неоспоримое преимущество.

Спустя целых пятьдесят лет упорных тренировок и самосовершенствования он смог стать чуть сильнее постепенно, шаг за шагом. Каждый день он оттачивал контроль над энергией, учился направлять её точнее, глубже понимать её природу. Но прогресс шёл слишком медленно.

«А Альберту просто так всё дали?» — всё чаще и язвительнее повторял Талвин, наблюдая за успехами соперника. Его злость нарастала с каждым днём: он видел, как Альберт хвастается, как получает внимание и уважение, и ему казалось, что всё это досталось тому незаслуженно. «Почему ему так легко? Почему мне приходится бороться за каждую крупицу силы, а он лишь кичится покровительством Богини?»

И тут, в самый разгар этих мыслей, в его памяти будто вспыхнул свет. Яркая искра прорезала туман забвения, и постепенно, по кусочкам, к нему начали возвращаться воспоминания о прошлом.

Он вспомнил, что когда-то был очень богатым — настолько, что ни в чём не нуждался. Роскошные покои, слуги, лучшие учителя, доступ к древним знаниям — всё это было в его распоряжении с самого детства. Но он никогда не ценил этого по-настоящему.

Хоть он и не говорил другим прямо, какие они бездарные или бедные, про себя так думал всегда. В глубине души он презирал тех, кто не мог позволить себе того, что было у него. Он делал вид благородного и замечательного человека — улыбался, кивал, поддерживал беседы, — но всем своим видом показывал пренебрежение. Не напрямую, а в мелочах: в едва заметном изгибе губ, когда кто-то ошибался; в коротком взгляде, брошенном на простую одежду собеседника; в едва уловимой паузе перед тем, как ответить на вопрос «равного».

Теперь, вспоминая это, Талвин почувствовал стыд. Он понял, что его злость на Альберта — не только из-за несправедливости. Частично она была отражением его собственных прежних убеждений, привычки делить мир на «достойных» и «недостойных». И впервые он задумался: может, чтобы двигаться дальше, ему нужно отпустить не только обиды, но и те маски, что носил, когда-то?

Альберт гордился тем, что знает Богиню, и не упускал случая напомнить об этом окружающим. Он кричал о своей мощи на каждом шагу, хвастался дарованной силой, демонстрировал её при любой возможности — то подкинет в воздух тяжёлый камень одним жестом, то сломает дерево. Его голос звучал громко и самоуверенно, а походка стала нарочито величественной.

Чуть позже он узнал, что вскоре будут проходить масштабные соревнования — испытание силы, мудрости и выдержки, куда допускались лишь избранные. Альберт, не раздумывая, решил испытать себя в них. Он был уверен: его связь с Богиней и обретённая мощь дадут ему неоспоримое преимущество.

Спустя целых пятьдесят лет упорных тренировок и самосовершенствования он смог стать чуть сильнее постепенно, шаг за шагом. Каждый день он оттачивал контроль над энергией, учился направлять её точнее, глубже понимать её природу. Но прогресс шёл слишком медленно.

«А Альберту просто так всё дали?» — всё чаще и язвительнее повторял Талвин, наблюдая за успехами соперника. Его злость нарастала с каждым днём: он видел, как Альберт хвастается, как получает внимание и уважение, и ему казалось, что всё это досталось тому незаслуженно. «Почему ему так легко? Почему мне приходится бороться за каждую крупицу силы, а он лишь кичится покровительством Богини?»

И тут, в самый разгар этих мыслей, в его памяти будто вспыхнул свет. Яркая искра прорезала туман забвения, и постепенно, по кусочкам, к нему начали возвращаться воспоминания о прошлом.

Он вспомнил, что когда-то был очень богатым — настолько, что ни в чём не нуждался. Роскошные покои, слуги, лучшие учителя, доступ к древним знаниям — всё это было в его распоряжении с самого детства. Но он никогда не ценил этого по-настоящему.

Хоть он и не говорил другим прямо, какие они бездарные или бедные, про себя так думал всегда. В глубине души он презирал тех, кто не мог позволить себе того, что было у него. Он делал вид благородного и замечательного человека — улыбался, кивал, поддерживал беседы, — но всем своим видом показывал пренебрежение. Не напрямую, а в мелочах: в едва заметном изгибе губ, когда кто-то ошибался; в коротком взгляде, брошенном на простую одежду собеседника; в едва уловимой паузе перед тем, как ответить на вопрос «равного».

Теперь, вспоминая это, Талвин почувствовал стыд. Он понял, что его злость на Альберта — не только из-за несправедливости. Частично она была отражением его собственных прежних убеждений, привычки делить мир на «достойных» и «недостойных». На самом деле он не переносил таких как он сам. И впервые он задумался: может, чтобы двигаться дальше, ему нужно отпустить не только обиды, но и те маски, что носил, когда-то?

Кайшин коснулся обруча на своей голове — гладкого, чёрного, с едва заметными серебристыми рунами, мерцающими в полумраке комнаты. В тот же миг вихрь воспоминаний, бушевавший в сознании Талвина, разом стих, словно кто-то резко остановил безумную карусель. Талвин медленно приходил в себя, глубоко дыша и пытаясь собрать разрозненные осколки ощущений в единое целое.

Он чувствовал, как реальность обступает его со всех сторон — твёрдая, острая, беспощадная, будто острые скалы, вырастающие из тумана. Воздух стал плотнее, запахи — резче, звуки — отчётливее. Он ощутил холод каменного пола под ногами, услышал тиканье старинных часов в углу, уловил слабый запах фруктов, доносящийся откуда-то издалека.

— Я так понимаю, это не всё? — выдохнул он. Голос звучал глухо, будто доносился из-под толщи воды, далёкий и чужой, словно принадлежал кому-то другому.

— Всё верно, — отозвался Кайшин. Он стоял прямо перед ним, лицо оставалось невозмутимым. В его тоне не было ни сочувствия, ни раздражения — лишь холодная, выверенная твёрдость человека, привыкшего иметь дело с суровой правдой. — Часть воспоминаний утеряна оттого, что не сразу я создал прибор, записывающий воспоминания. Поначалу я полагался лишь на собственную память и записи в дневниках, но многое ускользало, растворялось во времени. Однако шанс восстановить их — ещё есть.

Талвин замер, пытаясь осознать сказанное. Слова Кайшина эхом отдавались в голове, смешиваясь с отголосками пробудившихся воспоминаний. Он медленно перевёл взгляд на наставника, ожидая продолжения.

— Время здесь течёт иначе, — продолжил Кайшин, глядя вдаль, за пределы комнаты, будто видел сквозь стены далёкие звёзды и галактики. — На твоей родной планете прошло всего три недели. Твой дом ближе к центру галактики — там время течёт очень медленно. Это связано с тем, что планеты, находясь на большом расстоянии от центра галактики, проходят большое расстояние за единицу времени. А те, что ближе к центру, за то же время проходят маленькое. От этого такая большая разница во времени. Здесь же оно ещё медленнее из-за своей уникальности — это место словно застыло в особой временной петле, созданной древними силами.

Кайшин сделал паузу, давая Талвину осмыслить услышанное. Затем повернулся к нему и пристально посмотрел в глаза:

— Чего ты сам желаешь? — спросил он, чуть прищурившись, словно пытался прочесть ответ в глубине его души, увидеть то, что скрыто даже от самого Талвина.

— Хочу увидеть родителей, — тихо, но твёрдо ответил Талвин. В его голосе звучала выверенная решимость — не просто желание, а цель, к которой он шёл через боль, потери и обретения. Он поднял взгляд, и в его глазах отразилась целая буря чувств: тоска по дому, надежда, страх перед неизвестностью и твёрдая уверенность в своём выборе. — Я хочу узнать себя лучше, понять, кто я на самом деле, и увидеть родную семью.

Он замолчал на мгновение, сглотнул и добавил уже тише:

— Конечно, я не хочу расставаться с тобой, Кайшин. Ты стал для меня больше, чем наставником. Но я не могу отказаться от своей цели. Это часть моего пути.

Кайшин кивнул, его взгляд смягчился:

— Понимаю. Путь к себе всегда требует выбора. И иногда этот выбор — между тем, что дорого сейчас, и тем, что зовёт из глубины души. Ты сделал важный шаг, признав своё желание. Теперь нужно решить, как его осуществить.

— За эти годы ты стал сильнее, — произнёс Кайшин, и в его голосе прозвучала непривычная теплота. Он внимательно посмотрел на Талвина, словно заново оценивая его — взглядом, в котором смешались гордость наставника и тревога старшего друга. — Болезнь почти отступила. Я вижу, как окрепла твоя воля, как укрепилось тело. Теперь ты способен защитить себя — по-настоящему, без чужой помощи.