Андрей Дивьяу – Талвин Осколки странствий (страница 10)

Но со временем процесс усиливался. Теперь исчезали не фрагменты, а целые куски жизни — годы воспоминаний, будто вырванные страницы из книги его судьбы. Лица близких, некогда яркие и отчётливые, становились размытыми тенями, теряли черты и индивидуальность. Мечты, которые, когда-то наполняли душу огнём, теряли очертания и смысл, превращаясь в смутные образы без цели и направления.

Он стал чужим самому себе. В зеркале отражался знакомый облик, но внутри всё чаще возникало ощущение, будто он смотрит на кого-то другого — на незнакомца, чьи воспоминания принадлежали не ему. Другие пили ту же воду — и всё помнили. Только он платил эту дань, словно сама судьба выбрала его для этой жертвы, возложив на плечи бремя, которого не заслуживал.

Но даже это не остановило его. В глазах Талвина по-прежнему горел огонь — слабый, дрожащий, но неугасимый, как последний уголёк в остывающем костре. Магия его окрепла, но была хрупкой, как первый лёд на поверхности озера: на уровне новичка — если перестараться, можно потерять её навсегда, стать калекой в мире волшебства.

Он постоянно забывал всё — в голове словно образовалась вязкая пустота, заполненная чем-то похожим на вату, а не живыми, деятельными мыслями. Мысли не текли потоком, а застревали, рассыпались на части, едва успев возникнуть. Он мог застыть посреди комнаты, растерянно озираясь, не понимая, зачем сюда пришёл, или замолчать на полуслове, тщетно пытаясь поймать ускользнувшую мысль.

Постепенно он начал ощущать себя не человеком, а каким-то растением — пассивным, почти безвольным, живущим по простейшим законам природы: есть, спать, двигаться, когда подтолкнут. Разум будто отступил куда-то вглубь, оставив место лишь примитивным ощущениям и инстинктам. Он всё чаще ловил себя на том, что просто существует, не задумываясь о причинах и следствиях, не строя планов, не вспоминая прошлого.

Со временем, почти незаметно для самого себя, он начал воспринимать Кайшина как отца. Это произошло не в один день — образ наставника постепенно слился с образом родителя, которого Талвин не помнил. Так было проще для них обоих: Кайшин обрёл сына, о котором, когда-то мечтал, а Талвин — опору и защиту, которых ему так не хватало. В их отношениях появилась особая теплота: Кайшин больше не просто обучал — он заботился, направлял, поддерживал, как отец поддерживает ребёнка, делающего первые шаги.

Благодаря воспитанию Кайшина непростой характер Талвина постепенно смягчался. Прежде он был вспыльчив, упрям, склонен к резким суждениям и поспешным решениям. Но теперь упорство сменялось терпением, вспыльчивость уступала место рассудительности. Он учился обдумывать слова, прежде чем их произнести, взвешивать поступки, прежде чем их совершить. Эти изменения шли медленно, но неуклонно — как весна сменяет зиму, понемногу растапливая лёд.

Родной дом стал далёким и давно забытым. Образы детства, лица близких, улицы родного города — всё это растворилось в тумане, оставив лишь смутные отголоски, похожие на сны, которые забываешь сразу после пробуждения. Периодически ему напоминали обо всём: Кайшин, Асияль, даже Майя, которая иногда, глядя на него своими сапфировыми глазами, мягко спрашивала: «А помнишь, как было раньше?» Но хватало ненадолго — воспоминания ускользали, как вода сквозь пальцы, оставляя после себя лишь лёгкую грусть и ощущение чего-то утраченного, чего уже не вернуть.

Он научился выходить за пределы тела — отделять сознание от плоти и отправляться в путешествие, свободное от земных оков. Этому его научил левиан, существо, чьё присутствие наполняло воздух едва уловимым мерцанием, а голос звучал не в ушах, а прямо в сознании.

Объяснить другим, как это происходит, было почти невозможно для него. Знания они просто появились в голове Талвина, готовые к использованию, словно дремали, где-то глубоко внутри и лишь ждали пробуждения. Он не мог вспомнить момент, когда выучил эти техники, — казалось, он знал их всегда. Не зная, как иначе объяснить это чудо, он решил, что левиан каким-то образом передал ему эти знания напрямую, минуя привычные способы обучения.

Во время таких путешествий сознание Талвина парило над землёй, словно лёгкая птица, свободно и невесомо. Он видел мир с высоты, недоступной обычным людям: поля, леса, реки и горы простирались внизу, как на огромной карте, сотканной природой. Он замечал детали, которые невозможно увидеть с земли, — узоры на склонах холмов, изгибы ручьёв, стаи птиц, летящих строем.

Но каждый полёт был испытанием. Для него требовалась железная концентрация — малейшая потеря внимания могла всё разрушить. Физическое тело должно было оставаться абсолютно неподвижным. В такие моменты душа с резким толчком возвращалась в тело, словно её швырнули обратно, и Талвин на мгновение терял ориентацию, ощущая головокружение и слабость. Но он учился, тренировался, становился всё более устойчивым — шаг за шагом, полёт за полётом.

Время от времени в это пространство попадали чужие — те, кого выбрало испытание, гости из иных миров, призванные сюда древней силой. Все они были разными: с человеческими телами, полуматериальные существа чьи очертания колебались, как дым на ветру, тёмные тени скользящие по граням реальности, будто боясь полностью проявиться в этом мире, гуманоиды разных видов, моллюски с хитиновыми панцирями и множеством конечностей, двигающиеся с пугающей синхронностью Кого только не было тут.

Каждый прибывал по-своему, словно сама суть его мира определяла способ появления. Кто-то возникал в вихре ослепительного света, который рассеивался, оставляя гостя посреди пространства, слегка ошеломлённого переходом. Другие появлялись в клубах чёрного дыма, медленно оседающего к земле, будто выталкивающего пришельца из какой-то иной, мрачной реальности. А иные просто материализовались — беззвучно, без вспышек, в столбах мягкого, почти призрачного света, словно их аккуратно поместили сюда невидимой рукой.

Они приходили поодиночке, с оружием и без, готовые к битве или полные страха. Некоторые сразу оглядывались, пытаясь понять, куда попали, другие замирали, прислушиваясь к новым ощущениям, третьи сразу принимали боевую стойку, ожидая нападения. Но всех их объединяло одно: они были избраны испытанием, и теперь им предстояло пройти через то, что уготовила им судьба в этом загадочном месте.

Кайшин встречал их всех. С каждым он находил нужные слова, помогал освоиться в непривычной обстановке, рассказывал правила этого мира — строгие, но справедливые. А потом отправлял на испытания. Он был тут хранителем пространства, стражем, следящим за порядком. Всего было таких хранителей двенадцать. Кайшин встречал человекоподобных. Других хранители выглядели по-другому и соответственно встречали похожих на себя существ.

На острове проводились испытания — и души, и тела. Пришедший первым получал приз, окутанный завесой тайны. Никто не знал наверняка, что это было: говорили, что дары высших цивилизаций, ключи к новым знаниям, фрагменты вселенской мудрости. Победителя уносило в иные миры — и потому оставалось лишь гадать, что ждало счастливчика за гранью. Талвин много раз спрашивал у Кайшина, но тот неизменно молчал, отвечая лишь: «Ещё не пришло время».

В этот мир Альберт попал внезапно — словно сорвавшийся с неба камень, он рухнул на землю, едва живой. Когда-то он был обычным человеком, но его судьба сложилась трагично из-за собственной одержимости. Альберт безрассудно экспериментировал с силами, которые не до конца понимал, гонимый жаждой обрести могущество любой ценой.

Всё началось со шкатулки деда — старинной вещицы, покрытой пылью веков. В ней хранились минералы необычной окраски: алые, как застывшая кровь, синие, словно ночное небо, и чёрные, в которых мерцали золотые искры. Альберт не знал их истинной природы, но чувствовал — они таят в себе силу.

Один за другим он поглощал их энергию. Сперва изменения были едва заметны: чуть быстрее заживали раны, чуть острее становилось зрение. Но с каждым новым минералом эффект усиливался. Альберт становился сильнее — быстрее, выносливее, опаснее. Однако цена росла незаметно: он начал видеть тени в углах комнат, слышать шёпоты в тишине, чувствовать, как внутри зреет что-то дикое и неукротимое.

Его мечтой было наказать обидчиков — людей, которые, когда-то сломали его жизнь. Эта мысль стала навязчивой идеей, затмевающей разум. В кульминационный момент, ослеплённый яростью и жаждой возмездия, Альберт решился на отчаянный шаг: он поглотил разом все оставшиеся минералы из шкатулки.

Мощь взорвалась внутри него. На мгновение Альберт ощутил себя богом — всемогущим, всесильным. Но равновесие было нарушено: сила, которую он не смог обуздать, начала разрушать его тело и душу. Он погиб, так и не успев осуществить задуманное.

Одна из Богинь, наблюдавшая за этой трагедией с высот своего мира, почувствовала сострадание и ответственность за него. И она решила дать ему шанс начать заново. Её рука коснулась безжизненного тела, и сквозь пальцы потекла золотая энергия, возвращая Альберта к жизни.

— В последний раз спасаю тебя, глупого, — произнесла она. Голос её звучал одновременно строго — как напоминание о содеянном, и печально — как признание человеческой слабости. — Не делай больше ошибок. Но кто ты стал спрашивать Альберт на что ему не ответили лишь понимание пришло что она Богиня. Придёт время, и ты все поймешь сам.