Андрей Дегтярев – Зарисовки фантазии. О мире, о людях, о любви (страница 2)

Мальчишка частенько бегал рисовать с натуры. Ради этого Анна Сергеевна – так звали тётку мальчика – купила ему мольберт. И он, как заправский художник, располагался где‑нибудь на косогоре и делал зарисовки природы, села, реки с пароходами.

Никто из местных никогда не подтрунивал над ним. Все знали его, а он помнил их. Одного только не позволял себе парень – носить чужие вещи. Люди сердобольные пытались делиться чем могли, но он напрочь отвергал такую помощь и носил только то, что было куплено совместно с тётей в магазине. В этом его нельзя было переубедить.

В сезон навигации Ёшка, как и другие, подрабатывал продажей всяческих безделушек, а вырученные деньги отдавал Анне Сергеевне.

Жизнь протекала размеренно. Парень взрослел, а его тётка не молодела, как она любила иногда говорить. Бывали нечастые гости из её круга общения. Родственников у них не было никого. Жили скромно, но дружно. И хоть парень был инвалидом, чувства, присущие человеку, не обошли его стороной. Иногда в порыве нежности он клал голову тётке на колени, садясь на пол, а она бесконечно долго гладила его по голове, негромко напевая.

Он не стеснялся ходить на этюды. И хотя рисовал вовсе не то, что находилось перед ним, а видимое только ему, никто не насмехался над ним. Местные пацаны, с которыми он рос, старались защитить парнишку от невзгод. Это была их плата за его болезнь. Да и всё село вело себя с ним так, будто ничего не произошло.

Конечно, мальчик понимал свою ущербность и отказывался участвовать в общих играх, но по его глазам было видно, что он ценит доброе к нему отношение. Он был своим везде.

Как‑то раз Ёшка расположился на среднем холме, где местные соорудили беседку для отдыха и созерцания величия реки, холмов и уходящей в дымку дали. Он установил мольберт, как всегда, немного поодаль от дорожек, дабы любопытные, если таковые появятся, не мешали ему, и начал набрасывать на холст яркие краски лета, хотя на дворе стояла зима. День был солнечным и не очень морозным. В кустах щебетали и щеголяли ярким оперением пузатые красавцы снегири. А Ёшка изображал лето. Ну, так ему сегодня хотелось.

Вдалеке послышался негромкий гул автомобиля. Ёшка напрягся и нахмурился, но поворачиваться не стал. Автомобиль остановился. Открылась и мягко хлопнула дверца. Потом другая. Был слышен приглушённый разговор. Потом раздались шаги и ещё какой‑то звук. Они не приближались, а обходили его стороной.

Парень не выдержал и, продолжая хмуриться, скосил глаза в сторону. Его рука застыла.

Сбоку от него стояли двое. Вернее, стоял один – мужчина примерно тех же лет, что и его тётка. Он держал ручки инвалидной коляски, в которой сидела девчонка в спортивном костюме ярко-красного цвета и белой шапочке с помпоном. Оба молча смотрели вдаль. Потом девочка что‑то стала говорить, а мужчина – как оказалось, это был её отец – тихо отвечал, наклоняясь к ней. Потом девочка посмотрела в сторону нашего героя, и следом за ней то же самое сделал мужчина. Возникла небольшая пауза, а затем послышались приближающиеся шаги.

Ёшка развернулся лицом к идущему, закрыв собою мольберт.

Мужчина остановился, не доходя до мальчика, и произнёс:

– Молодой человек, не могли бы вы разрешить моей дочери посмотреть вашу работу? Она тоже любит рисовать.

Ёшка думал. Ему впервые приходилось принимать решение, касающееся других людей. Ещё немного поколебавшись, он отошёл на три шага, давая понять, что согласен.

Мужчина, поблагодарив его, подскочил к коляске и подвёз её к мольберту.

Девочка сразу оживилась. Она что‑то произнесла, и мальчик понял, что она обращается именно к нему. Со стороны кто‑то другой и не разобрал бы, что она сказала, но Ёшка понял её. Он подошёл к ней и подвинул коляску к мольберту. Девочка ещё что‑то сказала, и юный художник подал ей кисть и палитру. Девчонка снова заговорила, и он выдавил ей немного красок. Девочка начала уверенно наносить мазки, посматривая вдаль, хотя на полотне буйствовало настоящее лето.

Мужчина стоял в стороне и молчал, незаметно смахивая ненароком накатившие слёзы.

Дети увлеклись, и только лёгкое покашливание остановило их. Елена – так представилась девочка Ёшке – произнесла фразу, и парень стал собирать мольберт. Он молча снял картину и передал её девочке. Та, обернувшись к отцу, расцвела в улыбке.

Мужчина подошёл к ним. Посмотрев на холст, сказал, что доволен их совместной работой, и предложил Ёшке подвезти его до дома. Парень, немного подумав, согласно кивнул.

Ехать было недалеко. Машина остановилась рядом с домом. Пока Ёшка выбирался, из ворот вышла его тётка с платком на плечах и в валенках, настороженно посматривая на незнакомую машину. Отец Елены шагнул навстречу женщине и поздоровался. Они разговорились.

Ёшка открыл заднюю дверь автомобиля и подал девочке руку. Та протянула свою. Парень нагнулся и поцеловал ей пальцы. Оба весело засмеялись.

Тётушка, спохватившись, суетливо предложила зайти в дом на чай. Мужчина пытался отнекиваться, но Елена что‑то сказала, а Ёшка многозначительно поднял палец вверх. Вопрос был решён.

Они пили чай с выпечкой, как будто специально к этому случаю испечённой Анной Сергеевной.

Топилась печь.

Кот сидел на коленях у девочки и мурлыкал.

Это не должно было закончиться просто так. Такие встречи не могут быть случайными. И провидение не оставило шансов на другой исход. Несчастье объединило этих людей в одну семью. Это было справедливо по отношению к ним.

На картинах детей теперь постоянно присутствовало солнце.

Зонт

Он занимает своё место на журнальном столике в прихожей рядом со старым, давно не работающим телефоном, таким же древним, как и он сам. Серого мышиного цвета, неизвестного года выпуска. Ещё не складывающийся, как его автоматические собратья. С кривой, как крючок, ручкой того же цвета, что и материал верха. При этом вполне добротный зонт.

Мамин зонт. А если точнее, то наш с мамой зонт.

В далёком детстве я обожал прятаться под куполом этого тогда ещё крупного для меня предмета.

Мама игриво, припевая, накрывала нас обоих большим покрывалом, и получался домик или, если хотите, шалаш. Забравшись под зонт с ногами, я в щёлочку между краями наблюдал за мамиными действиями.

А мама, с прищуром поглядывая изредка в мою сторону, хлопотала по дому, убирая комнату или занимаясь другими делами. А основных дел у неё было два: одно – кроить или шить что‑нибудь на швейной машинке, второе – печатать на «стрекозе», как мы называли её печатную машинку.

Когда мне надоедало сидеть в засаде, я неожиданно, как мне казалось, выскакивал из своего укрытия и бросался к маме на колени. Она откладывала своё дело и, обняв меня, начинала целовать. Я выкручивался, как уж, и громко смеялся, на что она отвечала весёлым и задорным смехом. Потом я усаживался на стул напротив неё за наш большущий стол и, уперев подбородок в ладони, смотрел на неё.

Маме нравилось, когда я так делал. А мне и вправду нравилось смотреть на неё бесконечно долго. Она светилась, облепленная зайчиками солнечного света, постоянно поправляя непослушный локон на немного нахмуренном лбу, при этом ничуть не раздражаясь из-за этого небольшого неудобства.

Мама курила. «Ох уж эта твоя пагубная привычка!» – говорила ей не раз наша соседка по площадке тётя Фая. Но мама ничего не могла поделать с этим. Набирая текст, она с каким‑то артистизмом затягивалась и, прикрыв глаза, не спеша выпускала дым из приоткрытого рта, уподобившись паровозной трубе. Потом резко поворачивалась в мою сторону и с возгласом «Брысь отсюда!» отправляла меня в спальню. Я уходил и, прикрыв дверь, садился за своё любимое рисование.

Позже мама проветривала комнату и, зайдя ко мне, похвалив меня и взъерошив волосы, отправлялась на кухню. (Я, кстати сказать, тоже пристрастился к сигаретам и, как мама, любил не спеша побаловать себя дымком. Бросил это занятие после сорока лет стажа курильщика и не испытывал впоследствии никаких проблем.)

С мамой мы жили одни. У неё не было мужа, а у меня – отца. Его никогда не было. У многих детей были неполные семьи. Эту тему как‑то не принято было обсуждать. А нам, детворе, и так было чем заняться, и мы не вдавались в глубину жизненных проблем, в отличие от наших матерей, которым надо было нас накормить, обуть, одеть. Вообще поставить нас на ноги. Но тогда, в детстве, это не особенно трогало сердца маленьких индейцев, пограничников, следопытов, да и мало ли кого ещё.

Иногда мне приходилось оставаться одному. Но если такое случалось, то я не расстраивался. Взяв зонт и раскрыв его, мог изображать из себя певца и танцора. Или рисовал. Это давало возможность маме и тёте Фае посетить очередную выставку или сходить в кино, реже – в театр. Они заговорщицки перешёптывались, обсуждая свои наряды. Женщины были молоды, хороши собой и могли позволить себе небольшой отдых. При этом у нас никогда не было посторонних мужчин, за исключением, конечно, приезда родственников или маминых знакомых по работе. Людей приходило много: то сотрудники издательства по делам переводов, то соседки по вопросам кройки и шитья.

Знание иностранных языков передалось и мне. Правда, в практической жизни мне это пригодилось значительно позже, когда я увлёкся писательской деятельностью и пытался переводить небольшие стихотворения иностранных авторов.