Андрей Булычев – За храбрость! (страница 41)

– Ладно, ладно, сам знаю, – проворчал тот, поднимая его со стола. – Ждите, сейчас вам чай будет. Федот Васильевич, каравай на топчане, в узелок завёрнут. Режь его пока.

На четвёртый день после прихода в Тифлис выдавали «треть». Драгуны радовались, до рождественских праздников было уже недалеко, а на них всегда выплачивали остатки годового жалованья. Правда, и удерживали тоже нередко.

– Тимофей, ты Сергею Ивановичу что там по мушкету и пистолям Чанова обещал? – остановил после вечерней поверки Гончарова вахмистр. – Я-то сам ничего, я как бы со всем пониманием, что жаркая сеча была, но и ты меня с командиром эскадрона тоже пойми, скоро большое начальство парады да смотры начнёт со скуки устраивать, а у нас в строю драгун с чужим, с хранцузким оружием. Заметит генерал такое, а у нас-то по бумагам ведь полный порядок, никакой убыли своего оружия у нас ведь в эскадроне нет. Куда же вы смотрели, скажут! Как же бумагу отчётную писали? Всем на орехи достанется!

– Решу всё до конца недели, Ефим Силович, – пообещал Гончаров. – Не успел пока. Только что пришли из Гюмри, и сразу навалилось столько здесь всякого.

– Понимаю тебя, Тимофей, понимаю, – посочувствовал Сошников. – Но уж и ты меня тоже пойми, добро казённое, на особом учёте в полковом и армейском квартирмейстерстве состоит. Коли уж укрыл ты эту убыль и пообещал всё сам выправить, так уж расстарайся, голу́ба.

– Расстараюсь, Ефим Силович, непременно всё устрою, – успокоил вахмистра Гончаров. – Прямо с завтрашнего утра этим займусь.

Утром трое драгунов стояли у того длинного дома, который занимали полковые оружейники.

– Ребят, вы тут за дверью пока постойте, подождите, – попросил Чанова и Калюкина Тимофей. – Коли всё сладится, потом вместе обратно командой пойдём. Давайте сюда мешок. – И толкнул дверь.

– Ох ты ж, какие люди к нам пожаловали! – увидев Гончарова, воскликнул Прохор Кузьмич. – А мы-то знаем, что эскадроны из Гюмри пришли, даже три мушкета для починки уже принесли и пару пистолей. Чего, просто повидаться, поговорить зашёл али по делу? Поломка, что ли, какая?

– И так и эдак, – с улыбкой ответил Тимофей. – И по делу, и отдариться. Савелий Макарович-то сам здесь ли?

– А где же ему быть? Тута он. С Егоркой замок ружейный чинят и лудят. Позвать?

– Позови, пожалуйста, Прохор Кузьмич, – попросил Гончаров. – Поговорить мне с ним нужно.

– Ну, жди тогда. Дело там у него тонкое, может, и не сразу сможет оторваться.

– Сейчас придёт, – проговорил он, вскоре вернувшись. – Ты пока на чурбачок вон присядь. Чать, уж настоишься ещё на всяких построениях. – И, взяв в руки некрашеное ружейное ложе, начал его ошкуривать. – Ореховое. – Он постукал по нему пальцами. – На казённых заводах-то всё больше из берёзовых болванок сейчас их выделывают, ореховых-то не напасёшься на такую прорву. Если уж по особому только заказу. Зато тут, на Кавказе, ореха сколько хошь. Берёзу-то ведь чернить надобно, а ореховое ложе конопляным маслом покрыл и считай, что готово. Ну, я ещё и особым лаком, конечно, для большей сохранности прохожу. Потап, забирай. – Прохор Кузьмич протянул его подмастерью. – На просушку положи, сыроватое оно пока.

Послышался шум шагов, и из прохода вышел старший полковой оружейник.

– Здорова, здорова, Тимоха. – Он улыбнулся Гончарову как старому знакомому. – Не забыл своё обещание, заглянул-таки. Польёшь? – Савелий Макарович кивнул на висевший ковшик. – А то руки у меня вон какие чумазые. Ну, говори, вижу, что не просто так зашёл, – произнёс он, умывшись. – Да ты не мнись. Чего случилось? Пошли вон к столу, что ли, присядем. Про поход нам турецкий расскажи. Как повоевали. Слышал я уже, конечно, и про неудачный штурм крепости, и про битву у реки, однако же никогда не бывает лишним ещё раз всё услышать от того, кто самолично там был.

Тимофей не спеша и обстоятельно поведал всё, что пришлось его отделению пережить за кампанию этого года, особенно подробно про тот случай с Чановым и про утрату мушкета с пистолями.

– Мы и так и эдак с ребятками всё облазили вокруг того места и подальше заходили, и среди пехотинцев поспрашивали, да только всё без толку, – заканчивая рассказ, излагал он оружейникам. – Как сквозь землю всё провалилось. Может, турки при бегстве в реку скинули, а может, и с собой в Карс утащили, оружие-то ведь хорошее. В отчётность не стали его включать, вместо родного Иван с французскими пистолями и карабином ездит, похожи они на наши, но вот только штык к ружью никак не пристегнёшь, да и всё одно видно ведь вблизи, что чужое. А совсем скоро смотры, проверки начнутся, парады эти генеральские.

– Нда-а. – Терентьев почесал голову. – Если бы ты хоть битое, ломаное оружие наше принёс, пусть даже и других годов выпуска, оно бы, конечно, проще тогда было. Главное ведь, чтобы по количеству всё билось. Сами помогали порядок тут у нас навести. Помнишь, небось, как всё перекладывали и потом описывали?

– Да я понимаю, Савелий Макарович. Ну ладно, уж как-нибудь, извиняй. – И, подтянув к себе принесённый мешок, раскрыл его. – Это для вас тут у меня подарки. Помнится, Кузьмич тогда сетовал, что старые кости у него мёрзнут? Ну вот, теперь-то вам теплее будет.

На стол легла объёмная стопка одёжи.

– Это тебе, Савелий Макарович, а это тебе, Прохор Кузьмич. – Он развернул её. – Халаты турецкие верхние, стёганые, ещё и мехом подбитые. Шапки каракулевые, не такие мохнатые, как у наших горцев, а гладкие. В них и господам офицерам даже не зазорно ходить. Та-ак, а вот это войлочные полусапожки с мехом, да на кожаной подошве. Меряйте всё только, не мало ли будет?

– Да ладно, это нам, что ли, всё?! – удивлённо протянул старший оружейник. – Ну ты даёшь, Тимоха! А ну-у! – И накинул на себя халат. – Чуть великоват, но это даже и хорошо, как раз с запа́хом его сверху надевать. – И присев на скамью, разувшись, с кряхтеньем натянул полусапожки. – Ляпота. – Он прошёлся по комнате, притоптывая. – Потапка, а ну шапку подай!

– Савелий Макарович, ты в ней на бека местного похож, – улыбаясь во весь рот, заявил тот. – Ну точно, или на мирзу. Ходят такие со свитой на местном базаре, покупать ничего не покупают, но зато важничают.

– Ну как, всё впору? – поинтересовался Тимофей.

– Мне как раз, – ответил довольный Кузьмич. – Макаровичу, сам видишь, тоже понравилось.

– Вот и хорошо, – облегчённо вздохнув, произнёс Гончаров. – А то кто его знает, я ведь в таких вещах не очень-то сведущ. Вы, дядьки, не волнуйтесь, не с мертвяков это снималось. Лагерь взяли османский у Арпачая наскоком, ну и там лежало это в хорошем, богатом шатре. Увидал, и о вас как раз подумал, вспомнил. Ладно, носите на здоровье, пора мне. – И Тимофей направился к двери.

– Обожди, Тимофей, – остановил его Терентьев. – Потапка, а ну-ка к Егорке сходи. Погляди, как у него там дело с лужением продвигается. Может, помочь нужно.

Паренёк вышел, а старший оружейник поманил Гончарова к себе.

– Ты, Тимоха, вот что, – понизил он голос. – Через два дня, в среду вечером, приходи, после вечерней поверки. И то хранцузское оружие своего драгуна с собой приноси. Попробуем помочь, так ведь, Прохор?

– Ежели хорошим людям, почему бы и нет? – промолвил тот. – Сами, небось, в строевых службу несли, понимание имеем.

– Так ведь не то, не нашенское это оружие, как же… – начал было Гончаров.

– А это не твоего ума дело, Тимоха! – перебил его Терентьев. – И свой мушкет со штыком и саблей тоже приноси, мы тебе их с Кузьмичом подправим, как новенькие будут. Хоть на каком смотре не стыдно будет любому начальству показать.

– Ну чего, Тимофей, сладилось? – спросил стоявший на улице Чанов. – Смотрю, пустой мешок.

– Держи. – Гончаров сунул его Ивану. – Сложи плотней только, чтоб в глаза не бросался. Сладилось. Послезавтра сюда сам приду. Потопали скорее, перед обедом командир эскадрона учение будет проводить, не хватало опоздать ещё.

В среду вечером, как и договаривались, Гончаров был у дома оружейников. На правом плече у него висело два мушкета. Дело привычное, полковым мастеровым частенько приносили на отладку или починку оружие.

– Заходи, Тимофей! – крикнул из глубины здания Терентьев. – Сюда в проход ступай, в мастерскую.

За широким столом-верстаком сидел старший оружейник и колдовал с разобранным до мелких деталей оружейным замком.

– И тебе здравия. Давай показывай свой хранцузский карабин. Ох ты какой! – Он погладил ложе и укороченный ствол. – Давненько мне такие не попадались, пожалуй, последний раз в Валахии в прошлую турецкую войну. Офицерский, видишь, какая у него отделка хорошая? И сохранился отменно, видать не стреляли из него. Так, только для красоты у кого-то из турецких старшин был. Ладно, годный карабин. Теперь пистоли. 1796, 1798 год, – разобрал он выбитые на казённике даты. – Гляди-ка, тоже свеженькие. По сути, они такие же, как и наши драгунские, только чуть тяжелее и ствол у них длинней. Оставляй. Ну а теперь ты гляди. – И откинул закрывавшую часть стола тряпку. Перед Тимофеем лежал новенький, жирно смазанный драгунский мушкет и два пистоля.

– Ух ты, красота-а, – прошептал Гончаров, взяв ружьё в руки, – императорский вензель, Тула, одна тысяча восемьсот шестой год. На нём и муха даже не сидела, Савелий Макарович.