Андрей Булычев – На порубежье (страница 18)

— Вставать в осаду, верховный вождь, — перевёл его ответ толмач. — Окружать своим войском, строить осадные укрепления и искать слабое место.

Глава 9. В Андреевском

— Суши вёсла! — скомандовал гребцам кормчий. — Эй, на пристани, держи конец!

С подходящей ладьи скинули на брёвна канаты, и пятеро крепких мужиков, поднатужившись, начали подтягивать судно к причалу.

— Удерживай! — рявкнул старший причальной команды. — Витни[13] ставь!

Подтянутая крепкими руками ладья коснулась бортом верёвочных бухт, и на брёвна причала с грохотом упали мостки.

— Всё, дома, — выдохнул Деян. — Хорошо, мягко подошли. Крепи ладью, ребятки, — махнул он рукой причальным. — С меня гостинец вам, из Наровы чухонской рыбы сухой.

— А пару векш ещё бы на олуй[14], а, Деян Викулыч? — ощерился конопатый мужик, навязывая причальный канат на столбы-тумбы.

— Разгрузить поможешь, Кулыга, будет тебе две векши, — усмехнулся кормчий. — Можно и друзьям, ежели помочь захотят.

— Не-е, — отмахнулись мужики. — Это дело ломовых подёнщиков, с ними, Деян, сговаривайся. Наше дело причал.

Убедившись, что у судна порядок, и захватив помощника, кормчий пошёл доложиться старшему поместной пристани.

— Стало быть, не гостевой у тебя груз, не купеческий, — заметил тот, изучив представленный свиток. — Это тебе, Деян, значит, в саму усадьбу идти нужно, Парфёну Васильевичу доложиться. Пусть он по разгрузке решает. Больных на твоём судне нет? По дороге никто от заразы не помер?

— Тьфу, тьфу, тьфу, — поплевал через левое плечо кормчий. — Бог миловал. Все целёхонькие у меня, Борислав Плескович. Чужаков на ладье нет, все только свои, ладейные, под арестом никто не состоит. Всё хорошо. Людям дай выход, Плескович, а то пока я все бумажные дела в усадьбе решу, не знаю, когда вернусь, а многие с команды полгода ведь семьи не видели.

— Ладно, только ты пост на ладье всё одно держи, — согласился старшина́, кивнув. — Потому как у тебя особливый груз, Деян, пометку в грамоте вижу. И я своим скажу, чтобы приглядывали. А команда ладно, команда пущай сходит, не препятствую. — И он приложил чернильную печать к клочку кожи. — Сегодня-то вернёшься сам?

— Вернусь, — взяв клочок в руки, ответил кормчий. — Я ведь не местный, мне на своей ладье спать привычней, как дома. Агапка! — поманил он, выйдя из пристанской избы, помощника. — Вот тебе пропуск для команды. Двух на охране только пока оставь. Можешь Яшку с Бореем, они ведь новгородские, спешить им здесь некуда. И сам тоже к семье беги. Но смотри, в полдень чтобы все тут были. Там по разгрузке как раз будет понятно. С этим управимся, и всё, до большой воды отдыхайте.

Поправив заплечный мешок, Деян зашагал по тянущейся вдоль Поломети дороге. Обогнав его, проскакали три десятка воинов. Навстречу, скрипя широкими колёсами, прокатились три запряжённые быками повозки. Правившие ими мужики, кивнув, с любопытством оглядели незнакомца.

— Издали, мил человек? — поинтересовался один из возничих.

— С Наровы, — ответил Деян.

— Ох ты, с Наровы! — воскликнул тот, что правил передним возом. — А Некраса не видал там, случаем? Его в крепостную рать определили. Худенький такой, молоденький, родинка на правой щеке эдакая, с горох.

— Не-е, — покачал головой кормчий. — Там сейчас служилых много. Да и переселенцев тоже изрядно. А воинов туда-сюда бросают, может, он уже в Юрьеве, там же сейчас головное войско.

— Ну да, ну да, — согласился мужик. — Сынок мой старшенький. Ежели обратно в Нарову пойдёшь, мил человек, ты спроси там про него. А я-то сам старшина гужевой артели, Фомой меня зовут. Узнаешь чего — скажи?

— Добро, Фома, ежели в Нарову отправят, поспраша́ю, — пообещал кормчий. — Ладно, пошёл я, к управляющему мне надо.

— У хлебных амбаров его видали, там ищи, — посоветовали возничие, и Деян зашагал дальше.

Дорога довела до речки Ямница и, вильнув, пошла на север вдоль неё. По противоположному берегу неслись в сторону устья Поломети раздетые по пояс мальчишки.

— Сотни две, — прикинул Деян. Впереди бежали постарше, а позади трусили совсем мелкие. Дядьки, бегущие рядом, покрикивали, понукая и ободряя пацанву. — Вёрст пять уже отмахали, — он покачал головой. — А ещё к устью и обратно бежать. Да-а, ратная школа, не шутки.

У широкого моста через Ямницу пришлось пропустить пешую колонну. Пару сотен воинов вёл рыжебородый высокий командир. До ушей кормчего долетел нерусский говор.

— Кто это? — спросил он так же ожидавшего, когда освободится проход, мужика. — Не по-нашему вроде толкуют.

— Так это же Эриковские, — ответил тот. — Ну, ратники Эрика, шведского короля, который к нам под защиту перебежал. Много у нас сейчас свеев, всё больше из воинских они, конечно, но и мастеровые есть.

Только было протопали шведские сотни, как к Деяну подошли двое воинов.

— Кто таков?! — ощупывая его цепким взглядом, строго спросил тот, что был постарше, и развернул поданную бумагу. Шевеля губами и хмурясь, он медленно всё перечитал и долго изучал печать. — Держи, — наконец вернул он её кормчему. — А то я гляжу, незнакомый идёт.

— Так на пристани караул проверял уже, — пожал тот плечами.

— Ну это на пристани, а тут подле усадьбы, — ответил дружинный. — Положено так. Ступай себе с богом.

Следующий раз остановили уже около поместного правления. Караульный, стоявший у крыльца, так же внимательно изучил всё ту же бумагу и кивнул на длинную скамью-бревно.

— Вон там тоже, как и все остальные, жди. Парфён Васильевич будет скоро, на обходе он.

Около скамьи уже стояло с дюжину человек. Двое чумазых мастеровых в кожаных нарукавниках и передниках тихо судачили; сбившись в большую кучу спорили крестьяне; переминались с ноги на ногу пара человек со свитками в руках.

Из переулка вышли трое в сапогах и хороших кафтанах, и все подле правления всполошились.

— Идёт! — послышались возгласы из толпы. — Я первый занимал! За мной будешь!

— Парфён Васильевич, кормчий с Нарвы. — Караульный показал седому, худощавому мужчине на стоящего в сторонке Деяна, когда тройка подошла.

— Ступай за мной, — махнул тот Деяну рукой. — Всех приму, люди, обождите! — успокоил он толпу. — Человек из дальних, из чухонских земель сюда прибыл!

Войдя в дом, Деян скинул заплечный мешок.

— Велели вам в руки передать, — произнёс он, развязывая горловину. — Тут вот самое важное сверху лежит, — и достал кожаный предмет, напоминавший своими формами небольшую суму.

— Бригадирская, — срывая с неё сургучную печать, сказал управляющий. — Месяц от Андрея Иваныча почты не было. Заждались.

— А тут вот всё остальное, — кормчий показал на видневшиеся бумажные свитки и исписанную бересту. — Оставляю?

— Оставляй, оставляй, — кивнул управляющий, доставая из сумы плотный лист бумаги. — Так, это личное, — пробормотал он, прочитав первую строчку. — Это Марте. А это Эрику Эрикссону под печатью, — отложил он свёрнутый пергамент. — Секретное. А вот это, похоже, уже мне.

— Парфён Васильевич, а с грузом-то что? — спросил Деян. — А то уж больно с ним в Нарве хлопотали.

— А что там у тебя? — Управляющий поместьем оторвался от чтения письма.

— Вот, — Деян достал из кармана свиток. — Я старшине пристанскому его показал, он говорит — надо вам лично доложиться.

— А ну-ка, — протянул тот руку. — Так, кричная болванка их шведской руды — полторы сотни пудов, крица непрокованная в кулях — три сотни пудов, — перечислял он, читая. — Уголь каменный — четыре с половиной сотни пудов. Михась, — он толкнул стоявшего рядом мужчину, — лети в литейную к Зосиму, и потом ещё в кузню к Никите Еремеевичу заскочи, пускай оба сюда бегут. Скажи им, что шведское железо пришло. Про уголь только смотри ничего не сболтни, я сам объявлю. Ох и радость, ой радость! Вот чего нам не хватало, так это его. Последний, что был, весь на плавку для пушек пустили. А его ведь и на стекольное литьё нужно, и чтобы болотное железо хорошо проковать, и так мастеровым для всякого. Четыре с половиной сотни пудов! Неужто прямо с германских земель вывезли?

— Нет, — ответил Деян. — Туда сейчас не сунешься, дальше Ревеля одни лишь ушкуи Редяты Щукаря проскакивают. На нашей грузовой ладье даже и думать не моги западней заходить, немцы и шведы сейчас плотно море держат. Я слышал, этот уголь вообще от англов гуты вывезли, — он понизил голос до шёпота. — А уж те потом его от Готланда в Ревель отправили, и к нам в Нарву вместе с железом.

— О как! — покачал головой управляющий. — Да-а, однако, непростой путь. А мы всё голову ломали, как же температуру в плавильных печах для пушкарской бронзы без него поднимать, на древесном-то такое очень затруднительно. Для кричного железа хоть та же проковка подходит, а для плавления только такой уголь и нужен. Да и для белого песка[15], который на стекло идёт, тоже каменный уголь нужен. У меня стекольных дел иноземный мастер два месяца уже без плавки сидит и старое нарезает. Меня встретит — шипит как гусь, за версту его стеклодувню обхожу. Так, ладно, разгружать ладью, пожалуй, уже завтра будем, а с тобой сейчас мастера к ней сходят, возьмут для испытаний крицы. Да и угля можно пару повозок забрать. В чём он, кстати, у тебя?

— В трюме короба наколочены, вот в них и засыпан, а сверху парусина натянута, — пояснил Деян. — А вот кричные болванки они в самом низу, прямо у дна, вместе с кулями непрокованного железа. Как обычно, всё самое тяжёлое у днища, чтобы ладье устойчивой быть. Это же получается, чтобы до низа добраться, нужно один короб сначала освободить.