Андрей Булычев – Кровь на камнях (страница 41)

Поредевшие сотни накатывались с визгом и улюлюканьем.

– Огонь по готовности! Пли-и!

Четырёхугольник русских окутался пеленой от сгоревшего пороха. Полсотни ружей дали залп россыпью, выбивая передних всадников. Кони шарахались от гремящего выстрелами строя, ощетинившегося заточенными клинками.

Не-ет! Это были не беслы! Иррегулярная кавалерия, натолкнувшись на стойкого противника, развернулась и понеслась вспять. А на берег уже выскакивали гренадёры Козловского из подошедших судов.

– Ура-а! – под барабанный бой первая колонна русской пехоты пошла вглубь правого берега. Дивизия Суворова перешагнула через Дунай. Теперь ей предстояло совершить марш для соединения с дивизией генерала Каменского.

– Ваше благородие! Впереди деревенька небольшая, там вокруг выгон хороший, а на ём сотен пять конницы османов стоит, – докладывал Алексею Лужин. – Что, ежели мы их из леса обстреляем? Переполох знатный может получиться. Турка, похоже, ужо там к ужину готовится, котлы на костры расставила, коней стреножит. До темна-то часа с полтора всего осталось. Чаво им тут жировать, када у нас самих в брюхе бурчит?

Рота целый день после переправы двигалась ускоренным ходом на юг. Перекусили всухомятку на часовом привале, а потом опять двигались в сторону Базарнджика. Были две перестрелки с небольшими конными дозорами, но крупных сил перед дивизией не было. И вот сотен пять всадников. Это, конечно, не тысячный алай, но кровь пустить походной колонне или обозу своим неожиданным ударом они вполне смогут. «Да и опять же в животе бурлит», – хмыкнул про себя Алексей.

– Так, Федька, посылай десяток своего Шепелявого левее и чуть назад, – принял решение Егоров. – Там у малой речки гусарский эскадрон должен был в охват, в сторону Базарнджика идти. Пусть Бориска расскажет, коли на них там наткнётся, что он от меня, и вот эту записку старшему передаст.

Лёшка достал самодельный блокнот из кармана и, вырвав из него лист, чиркнул на нём пару строк карандашом.

– Если гусары к нам подтянутся, вместе сподручней ударить будет! А сам давай к тому лесу веди, из которого вы похлёбку османскую учуяли.

Турки действительно вели себя спокойно. Расположившись по-хозяйски на большом деревенском выгоне, они разбили полноценный полевой лагерь. Всюду там сновали люди, несли в бурдюках воду, ломали заборы у домов, тащили из сараев скотину и птицу.

– Шагов четыреста до первых костров будет, – пробормотал, присматриваясь, Егоров. – На самой предельной прицельной дальности расположились, а остальные так и вовсе не в убойной зоне. Так, если только попугать из леса маненько. Одно хорошо, с нашей стороны в лес они не лезут, возле себя по дрова шарят.

– А может, подползти шагов на двести, Алексий, – предложил Живан. – Тогда наверняка стрелять сможем?

– Ага, дадут они тебе подползти, дотемна ещё времени прилично, – покачал головой Егоров. – Тревогу караульные поднимут, и будем потом тикать к лесу обратно эти двести шагов. Лишь бы не посекли нас на открытом месте сабельками. Нет, будем пока ждать Бориску, а как гусары налетят, так и мы вместе с ними ударим.

Егеря второй час уже пускали слюни, глядя на костры конницы. Некоторые не выдержали и уже грызли пласты вяленого мяса вприкуску с сухарями. Начало вечереть, и видимость в лесу резко снизилась.

– Борька бяжит, Борька! – донеслось в стороне, и к командиру подбежал командир первого дозорного десятка.

– Вашбродь, нашёл, передал, всё, как велели, – доложился, заполошно дыша, егерь. – Чуть было не разминулся с эскадроном, хорошо, у них дозор краем проходил, чуть было не посекли нас вначале. А я им кричу: «Братцы, да русские мы, русские!» А они мне: «Какие вы русские?! На вас дранина какая-то сверху вместо мундиров!» – рассказывал Борька. – Ну я-то скинул свою лохматку, а под ей же егерский доломан, а медаль-то я с него не снял, горит моя медаля! «Командир отделения особой роты егерей главного квартирмейстерства армии!» – я им кричу. Ну всё-о, после того меня, значится, и признали наши.

– Молодец, сообразительный, – усмехнулся Алексей. – А сразу по-уставному доложиться не проще было? Ладно, что там дальше-то по гусарам?

– Ну-у, велели подождать там и к своим ускакали. Оттого-то времени долго и прошло, что ждали мы их охфицера гусарского. А потом поручик подъехал, он ещё вас, сказал, знает, бумагу взял, прочитал и нас ещё расспросил, как лучше на это село им будет выйти. «Бяги, – говорит – к Алексею Петровичу, передай капитану, что мы совсем скоро будем. Они от дороги намётом пойдут и, как только врубятся в первую заставу, просят, чтобы мы тоже сбоку по турке ударили. Говорят, не выдержат османы такого крепкого охвата, непременно они в панику ударятся.

– Всё понятно, – кивнул Алексей. – Хороший план, всё должно получиться. Поднимайте егерей, господа офицеры, будем растягивать длинную цепь.

Через несколько минут из леска по-пластунски выползло полторы сотни стрелков. В их задачу было сблизиться с противником на расстояние уверенного поражения стрелковым оружием, а для этого нужно было преодолеть две сотни шагов. На руку здесь было то, что вечерние сумерки размывали силуэты, да и у леса людские тени сейчас очень хорошо скрадывались.

В дали вдруг хлопнул один, второй, третий выстрел и послышалось дальнее ура! Турецкий лагерь тут же пришёл в движение, люди загомонили и забегали по поляне.

– Рота, встать! То-овсь! Це-елься! – отдал команду Егоров. – Залпо-ом, огонь!

Громыхнувшая выстрелами цепь послала первые полторы сотни пуль в турок.

– Заряжа-ай! – Алексей вырвал патрон и, скусив бумагу, сыпанул порох на полку. Сейчас нужна была быстрая стрельба. Через двадцать секунд он уже взвёл курок на своём штуцере. Многие его фузейщики тоже были готовы к стрельбе. – То-овсь! Це-елься! Ого-онь!

Залп за залпом посылали егеря пули к цели. В это время гусары, вырубив заставу и несколько оседлавших коней десятков, уже неслись по селу и поляне.

Стрелять больше было нельзя, на линии огня были свои. Егоров оглядел цепь егерей и отдал команду:

– Рота! Примкнуть штыки! В атаку! Ура!

– Ура-а! – заревели полторы сотни глоток, забегая османам во фланг. Прямого боя турки не приняли. Потеряв полторы сотни побитых пулями и порубленных, они, побросав всё, откатились по дороге на юг.

– Лёшка, привет! – обнимал Егорова высокий гусарский поручик. – Вот жизнь-то какая! Только два года назад с тобой на гауптвахте сиживали, а теперь во-он в одном бою были! Рассказывай, как ты! Да хотя слышал я про тебя! А-а-а, всё равно рассказывай! Пошли, я тебя к командиру представлю, он отчаянных храбрецов страсть как любит! Настоящий мой командир гусар, отчаянный, хотя и при штабс-офицерском чине!

Поручик Белозерский был таким же, как и два года назад, кипучую энергию, бесшабашность и весёлую удаль так и выплёскивало из него волной. Гусар, одним словом! Эту ночь Лёшка провёл в кругу отчаянных рубак. От их костров с наваристой османской похлёбкой уйти было невозможно. Вскоре сюда же подтянули и всех остальных офицеров егерей.

Второго июня 1774 года дивизия генерала-поручика Каменского взяла с боем Базарнджик и затем продолжила наступление вглубь османской территории. В направлении Шумлы от Гирсово шла и дивизия генерал-поручика Суворова. Оба этих генерала были людьми с характерами, и ни один из них не желал быть у другого в подчинении. Находясь на одной ступеньке Табеля о рангах, старшинство формально было за Михаилом Федотовичем Каменским. Ему второе генеральское звание было присвоено на год раньше, чем Александру Васильевичу. Но мы же знаем Суворова?! Чтобы я подчинялся этой бездарности?! Да ни за что!

Антипатия между этими полководцами будет сохраняться долгие годы. Один проведёт десятки победных битв и совершит переворот в военной тактике XVIII века. Он умрёт генералиссимусом на вершине своей славы, сокрушив французские армии в Италии и совершив фантастический прорыв через заснеженные Альпы. И это в семьдесят лет!

Другой в эти же годы получит чин генерала-фельдмаршала и, прибыв к воюющей с французами армии в 1806 году, уже через неделю отдаст неоправданный приказ к её отступлению, а потом и вовсе бросит свои войска, уехав в Россию. Только лишь из уважения к его возрасту и чину император Александр I не предаст Каменского суду.

Суворов будет драться до конца, не прогибаясь, и сохранит высшую честь и характер, даже находясь в опале. Он, физически надломленный последним Швейцарским походом, больной, оболганный и оклеветанный, сгорит в лихорадке в Петербурге, где до этого ему готовили торжественную триумфальную встречу.

«…Я готовлюсь отдать отчёт Богу, а о государе я теперь и думать не хочу…» – скажет он на смертном одре любимцу императора Павла I графу Кутайсову, который приедет, дабы потребовать отчёта о его действиях. Последние часы в горячечном бреду, по воспоминаниям современников, он вновь будет звать своих чудо-богатырей в атаку, в очередной раз прорываясь через Альпы.

Остроумный живчик невысокого роста, Каменский был храбрым и энергичным исполнителем, но никак не самостоятельным начальником. Он не знал меры в гневе. «Был груб и жесток, кусал своих солдат на маневрах, вырывая у них куски мяса зубами, велел раздевать пленных и обливать их водой, пока они не замёрзнут», – так вспоминал о нём историк Валишевский.