Андрей Булычев – Егерь Императрицы. Сквозь лед и пламя (страница 8)

– Квашнин, Демьян, берите левее, к самому косогору! – распоряжался фельдфебель Прошин, утирая пот со лба. – Поликарп, мешки плотнее клади, чтоб сквозь щель не летело и рикошета не было! Еникей, Лука – рубите ивняк, обзор очистить надо саженей на пятьдесят!

Над самой водой, под гулкими сводами моста, Семён Вьюгов висел на веревочной петле, упираясь сапогами в скользкий камень быка. Вместе с ширококостным помором Ильиным они закладывали основной заряд в глубокую расщелину между третьей и четвёртой опорами.

– Давай, Савва, прижимай плотнее, – негромко командовал поручик, приняв из рук Афанасия просмоленный кожаный чехол с запальной трубкой. – Тут кладка старая, поддастся… Главное, чтоб фитиль не отсырел.

Вьюгов лично проверил натяжение отводного шнура, ведущего к укрытию. Каменные своды усиливали звуки боя из Турина – там, за спиной, канонада становилась всё гуще.

– Слышишь, Семён Иванович, – басовито прогудел Савва, – наши-то в городе знатно ратятся. Авось и стены уже очистили.

– Очистить-то они очистили, да только нам теперь их спины беречь, – отозвался Вьюгов, выбираясь на берег по шатким скобам. – Лишь бы время изготовиться было. Ладно, передохнём немного и продолжим дело.

На самом полотне моста взвод Гнездилова ладил временное укрепление. Егеря подкатили две тяжелые крестьянские повозки и, перевернув их боком, перегородили большую часть проезда. Рядом выставили пустые винные бочки, набивая их речным гравием и приваливая массивными обломками камней, которые таскали из ближайшей руины. Оставили лишь узкий извилистый проход, по которому едва мог просочиться всадник, чтобы враг не мог ударить с ходу, всей массой.

Чуть в стороне, за невысоким парапетом моста, готовили свои позиции отборные штуцерники Афанасьева. Василий Иванович, угрюмый и заросший густой щетиной, сидел за невысокой каменной кладкой, поудобнее пристраивая тяжелый ствол на бруствер.

– Дудов, Никита, – обернулся он к ефрейтору, – гляди в оба! Ты у нас зоркий, загодя приметишь, если кто появится. Шевцов, твой «пруссак» на пять сотен шагов бьет – не вздумай раньше палить, порох побереги! Лаптев, Баклушин, патроны из сумок выньте, в рядок положите, чтоб под рукой были!

Отборные стрелки Иван Лопухов и Велько Вучевич со своими тульскими «длинными» штуцерами устроились у самого края дороги, расположившись за широким узловатым стволом старого платана. Огромное дерево раскинуло свои ветви, прикрывая стрелков густой тенью и надежно пряча их от взоров со стороны тракта.

Рассвет застал эскадрон в пяти верстах от Турина. Тракт здесь шел ровно, зажатый между бесконечными шпалерами виноградников и стройными рядами шелковиц. Молодая листва тутовых деревьев ярко зеленела под первыми лучами, а над оросительными канавами по обе стороны дороги застыли высокие, свечеобразные пирамидальные тополя. Жары пока не было, воздух стоял неподвижно, пряно пахло травой и сыростью от близкой реки.

Капитан Воронцов ехал во главе эскадронной колонны. Позади него в строгом порядке, по четыре в ряд, мерно покачивались в седлах конные егеря. Поручик Огарёв то и дело поглядывал на открытые пространства между рядами лоз, вслушиваясь в однообразный перестук копыт.

– Слишком чисто всё тут, Андрей Владимирович, прибрано… Совсем не как у нас в России. Каждый клочок земли обихожен и плоды даёт, – негромко заметил он, поравнявшись с командиром. – Ну и на версту кругом тут всё видать, лесов-то, как у нас, нет. Ежели Моро и правда дивизию Виктора из Асти двинул, мы ведь на этой равнине как на ладони будем.

– Будем, Костя, потому и выслал Завражского вперед, – отозвался капитан, поправляя перчатку. – В таких местах главное не прозевать, когда пыль на горизонте встанет.

Завражский шел впереди взвода, чуть привстав на стременах. Копыта егерских коней мягко вбивали пыль из старинного тракта, а два десятка всадников за его спиной растянулись длинной цепью, поглядывая то на ровные шпалеры виноградников, то на застывшие в безветрии кроны шелковиц.

Подпоручик то и дело придерживал жеребца, прислушиваясь. Впереди дорога плавно огибала высокую каменную ограду, за которой угадывался густой сад придорожной виллы. Воздух здесь был тих и неподвижен, и лишь где-то в глубине усадьбы звонко и требовательно заржал конь. Завражский мгновенно поднял руку – взвод замер, сжимая в руках оружие.

Пётр осторожно выехал на самый край поворота, прикрываясь свисающей ветвью платана.

Прямо перед ним, у кованых ворот, раскинулась картина – «не ждали». Французский пикет – полтора десятка гусар в ярко-синих доломанах с золотистым шнуром и в высоких меховых касках – расположился на отдых. Их амуниция, пестрая и обильно украшенная латунью, разительно отличалась от строгой зеленой формы егерей.

Кони, привязанные к низким столбикам, жадно пили из каменного корыта, фыркая и разбрызгивая воду. Сами всадники, расстегнув мундиры, прохлаждались в тени: один лениво чистил саблю, другой, закинув голову, прихлёбывал из пузатой, оплетенной соломой бутыли, двое, смеясь, плескали друг в друга водой. Их короткие мушкеты небрежно висели в седлах, а сабли в ножнах путались в ногах при каждом движении.

Завражский оценил дистанцию – саженей тридцать, не больше. Французы, разомлевшие на солнце, не слышали за поворотом ни звяканья удил, ни мягкого перестука копыт по дорожной пыли.

– Сабли вон! – негромко, но так, чтобы слышали все егеря, скомандовал подпоручик. – Взвод, в клин! За мной!

Два десятка всадников разом сорвались в бешеный карьер, мгновенно смыкаясь стремя к стремени.

– Ура-а-а! – Яростный крик разорвал мирную тишину.

Французский офицер, только что смеявшийся над чьей-то остротой, замер с открытым ртом. Бутыль выпала из его рук, вдребезги разбилась о камни. Гусары кинулись к коням, отчаянно пытаясь дотянуться до седел, но сомкнутый строй егерей уже обрушился на них, взбивая тучи серо-золотистой пыли.

Подпоручик, пригнувшись к гриве, ворвался в самую гущу врага. Его сабля свистнула, рассекая воздух, и первый гусар, не успевший коснуться стремени, рухнул под копыта. Дозорный взвод, словно стальной клин, врезался в нестройную толпу пикета, превращая водопой в короткую и кровавую сечу.

Завражский высмотрел в толчее французского лейтенанта – тот, потеряв головной убор, отчаянно пытался взнуздать мечущегося жеребца, одной рукой цепляясь за гриву, а другой нащупывая эфес сабли. Пётр довернул коня, нацеливаясь сбить врага грудью жеребца, но путь ему преградил рослый французский гусар.

– Прочь! – рявкнул подпоручик, коротким, страшным по силе ударом отсекая тянущуюся к поводьям кисть.

Рядом, словно тень, шел лихой егерь Савелий Носов. Он на махах пролетел мимо французского офицера и, ловко перехватив саблю за лезвие, наотмашь приложил лейтенанта тяжелым эфесом по затылку. Француз охнул и, не успев вставить ногу в стремя, мешком повалился на камни прямо под копыта своего коня.

– Живьем, Савелий! – гаркнул Завражский, осаживая жеребца.

В этот момент из-за угла конюшни, где прятался последний успевший опомниться часовой, грянул одиночный выстрел. Тяжелая пуля с глухим хлюпающим ударом вошла в грудь коня унтер-офицера Голованова. Гнедой жеребец вздыбился, страшно заржал, выплескивая кровь из ноздрей, и рухнул на бок.

– У-ух, паскуда! – Голованов чудом успел выдернуть ногу и перекатиться по пыли, уходя из-под придавившей землю туши. – Сгубил коня, ирод!

Унтер вскочил, в ярости выхватывая пистоль, но стрелок уже бросил фузею и, ловко перемахнув через невысокую каменную ограду, скрылся в густой зелени виноградника. Следом за ним, бросая лошадей, сиганули еще двое – по шпалерам кавалерии их было не достать.

– Брось их, Голованов! – Завражский наставил острие сабли в горло тяжело дышащему лейтенанту, который пытался прийти в себя на земле. – Егор, вяжи его! Никита, Антип, гляньте, что в сумках седельных!

Французский офицер, морщась от боли, тупо смотрел на сапоги русского подпоручика. Во дворе виллы всё стихло в считаные минуты. Десяток гусар остались лежать на камнях, остальные, бросив лошадей, рассеялись по саду.

– Целый сам, Голованов? – Завражский опустил саблю, тяжело переводя дух.

– Целый, ваше благородие, – глухо отозвался Семён. Он стоял над затихшим жеребцом, бессильно опустив плечи. – Жив-то жив… А вот Бурку моего… Порешили, ироды.

Унтер бережно коснулся бока коня, по которому еще пробегала последняя предсмертная дрожь.

– Выбирай нового, – подпоручик коротко кивнул на привязанных у корыта французских лошадей, которые испуганно прядали ушами, чуя запах крови. – Любого бери, какого захочешь. Не бедуй, Семён, не жалей. Видишь, сколько трофейных? Глянь, вон тот серый в яблоках, он ведь статью не хуже твоего Бурки будет.

Голованов тяжело вздохнул, оправил перепачканный в пыли мундир и посмотрел на предложенных коней, но в глазах его не было радости.

– Так-то оно так, Пётр Павлович, – произнес он, качнув головой. – Кони-то, конечно, добрые, спору нет. Только ведь привык я к своему… Его ведь наш генерал вместе с другими эскадронными из поместья пригнал. Наш он был, калужский. Понимал меня с полуслова, как человек… А к этому, заморскому, это ещё когда привыкнешь.

Завражский молча отвел взгляд от павшего жеребца. Он понимал эту нехитрую солдатскую скорбь: на чужбине конь был не просто имуществом, а настоящим другом.