Андрей Булатов – Янкылма. Мистика уральских деревень (страница 3)

Тогда, конечно, я всего этого не знал. Бабушка говорила, что в этих домиках, которые в деревне называли по-русски «домовинами», живут мертвые. Я не понимал, как так «живут», если они мертвые? Но бабушка Клава действительно обращалась с ними как с живыми. Несмотря на то, что на домовинах не было никаких надписей, она знала почти всех умерших по именам, знала, кто где лежит (живет?), даже могла вспомнить некоторых манси, хотя они, по ее словам, умерли еще до ее рождения. Приходя на кладбище, она всегда здоровалась с ними, разговаривала с каждым покойником, мимо могилы которого проходила, и иногда мне казалось, что они ей отвечают шумом ветра в кронах деревьев, карканьем ворон, а то и едва различимым шепотом на грани слышимости, который будто звучал прямо из домовин. Можно представить, какое впечатление на меня все это производило.

Бабушка Клава прибиралась на могилах, иногда поправляла какую-нибудь покосившуюся доску, а потом начиналось основное действие – кормление мертвых. В каждой домовине сбоку было небольшое окошко, закрытое какой-нибудь деревяшкой, а то и просто заткнутое старой тряпкой. Бабушка открывала эти окошки и ставила внутрь еду: хлеб, пироги, молоко в чашках. Эти чашки она предварительно оттуда и вынимала, протирала пучком травы, наполняла молоком из банки и ставила обратно. Делала она это не со всеми могилами, а только с некоторыми – у других умерших, как объясняла она мне, есть своя родня, которая делает то же самое.

Впечатлительное детское воображение рисовало жуткие картины: вот мертвец приподнимается в своем тесном жилище, хрустит высохшими костями, нащупывает в потемках истлевшей рукой кусок хлеба или пирога и начинает есть. Мне казалось, что я действительно слышу шорох внутри домовин, голодное урчание и обрывки невнятных слов. Я разрывался между желанием убежать подальше и боязнью отойти от бабушки больше чем на два шага. Впрочем, имелась и доля любопытства – как-то раз я, преодолевая страх, подошел к одной из домовин вплотную и заглянул в незакрытое окошко. Внутри было темно и ничего не видно, но даже сейчас, вспоминая царивший в могиле мрак, такой глубокий и неживой, я готов поклясться, что оттуда на меня кто-то смотрел. Я не мог увидеть его, а вот он меня видел.

Бабушка Клава оттащила меня от домовины за шиворот и сказала, что, если я еще раз суну туда нос, она набьет мне полные штаны крапивы. Впрочем, жгучее проклятие всех маленьких мальчиков не понадобилось – желания повторить эксперимент у меня больше не возникало.

Однажды на савынкане появилась новая домовина.

– Бабушка Аксинья сюда переехала, – сказала Клавдия Никифоровна. – Теперь и ей еду носить будем.

Я помнил Аксинью Ивановну, жившую по соседству с дядей Колей. Она еще пасла коз на лесной опушке и регулярно угощала меня свежим козьим молоком. А теперь она здесь, и я больше никогда ее не увижу, только свежеоструганные доски ее нового жилища. Жилища-нежилища. Так я впервые столкнулся со смертью.

Обратно шли обычно уже в потемках. Бабушка заблудиться не боялась, лес она знала получше иного охотника. Шелестели деревья, перекликались ночные птицы, шуршали в опавшей хвое какие-то мелкие зверьки, а мне все чудилось, что это ползут за нами мертвецы, прячутся в густых тенях, глядят из-под широких листьев папоротника. Но ближе к дому страх отпускал, да и усталость брала свое, и едва добравшись до постели, я проваливался в сон.

Однако зловещие образы настигали меня и в сновидениях. Непосредственно после походов на кладбище я слишком уставал и, как правило, спал без снов, но вот потом… Иногда савынкан являлся мне в самых настоящих кошмарах, всегда с одним и тем же повторяющимся сюжетом. В них мы снова шли на кладбище, но уже всей деревней, ночью с фонарями и факелами. Возглавляли процессию Бобылевы – дед Матвей вел на веревке козу, а бабка Глафира несла большую корзину, накрытую тряпкой. За ними уже шли все остальные. В лесу завывал ветер, трещали под чьими-то ногами ветки, что-то большое и темное бродило в стороне, вздыхало и ворчало. Фигуры людей, безмолвно идущих вереницей по лесной тропе, сами больше походили на поднявшихся из могил мертвецов, чем на живых.

На савынкане теперь не было и намека на умиротворяющую кладбищенскую тишину. Мертвые в домовинах хрипели, стонали, скребли ногтями по стенам и крышам, просовывали сквозь щели руки, пытаясь ухватить меня за одежду. Пришедшие, не обращая внимания на жуткую потустороннюю какофонию, становились около могил своих родственников, зажигали свечи. Дед Матвей вытаскивал приведенную козу в самый центр савынкана и так же, как тогда во дворе своего дома, перерезал ей горло. Остальные по очереди подходили к ней, наполняли козьей кровью маленькие чашечки и просовывали их в окошки домовин. Оттуда доносилось довольное урчание и чавканье. Затем козу разделывали, буквально разрывали на куски в считанные минуты, и ошметки парного мяса отправлялись туда же. Пирующие мертвецы уже не хрипели, а выли, словно стая бешеных волков, живые что-то пели вразнобой на непонятном языке, а дед Матвей с бабкой Глафирой жадно обгладывали оставшиеся от убитой козы кости.

После таких снов я просыпался в холодном поту, меня трясло, и я еще долго не мог успокоиться. Бабушка Клава утешала меня, отпаивала травами, и со временем я приходил в себя, разве что еще несколько дней старался не ходить к деду Матвею. К счастью, эти кошмары снились мне нечасто, но раз пять-шесть точно случались, повторяясь во всем, кроме незначительных деталей, например, вместо козы была овца. Страшнее всего было, когда однажды это оказался человек – какой-то незнакомый мужик со связанными за спиной руками, которого дед Матвей точно так же тащил на веревке, а сзади шел дядя Коля и пихал его в спину стволом ружья. Этот сон, в отличие от остальных, оборвался раньше, и, что стало с тем человеком, я так и не увидел, но был уверен – его вели на савынкан, чтобы как козу убить, разделать и скормить мертвецам.

Но так или иначе, с наступлением нового дня ночные кошмары рассеивались, и я быстро забывал о них, убегая на опушку играть с моими воображаемыми лесными друзьями. Много ли ребенку для счастья надо? Дни шли за днями, родители периодически навещали меня. Первые два года я практически безвылазно провел в Янкылме, потом в возрасте восьми лет я пошел в школу и стал приезжать только на лето, а в дальнейшем и эти поездки прекратились – родители стали зарабатывать больше и отправляли меня отдыхать то в лагерь, то в санаторий, то еще куда-нибудь. Постепенно деревенское детство стиралось из памяти, и воспоминания о нем сменялись новыми впечатлениями из совсем другой реальности, в которой не было места ни шепоту вековой тайги, ни бабушкиным пирогам с клюквой, ни страшноватым сказкам деда Матвея. И уж, конечно, кошмарам про оживающих мертвецов.

Дальше рассказывать особо нечего – моя жизнь почти ничем не отличалась от жизни миллионов моих сверстников. Учился в школе, потом поступил в университет, получил диплом, пошел работать в какой-то офис. Особо много денег не зарабатывал, но на жизнь хватало, даже машину смог купить. Когда мне было двадцать пять, родители погибли в авиакатастрофе – полетели в отпуск в Египет, и самолет упал в море. Это, конечно, было тяжелым ударом для меня. Я начал пить, один раз попал в больницу после пьяной драки, но со временем оправился и даже постепенно научился снова радоваться жизни. Вот только личная жизнь как-то не сложилась – ни с одной девушкой не встречался дольше полугода. Впрочем, об этом я не беспокоился, считая, что еще успею наверстать упущенное. В Янкылму я больше никогда не ездил и бабушку Клаву не видел, да и не вспоминал о ней почти. До тех пор, пока однажды почти забытое детство не ворвалось в мою жизнь снова.

Примерно год назад дождливым сентябрьским вечером у меня раздался телефонный звонок. Номер был незнакомым.

– Здравствуй, Витя. Не знаю, вспомнишь ты меня или нет… Это Боровецкий Николай Степанович. Из Янкылмы.

Приглашать к себе домой человека, которого не видел почти двадцать лет, я все же не решился, да он и не настаивал, так что мы встретились в одном из городских кафе. Дядя Коля изменился: сильно постарел, сбрил бороду и сменил камуфляжный охотничий костюм на старомодный пиджак. И еще он перестал улыбаться – выглядел не то чтобы хмурым, но каким-то озабоченным и неуверенным. Я списал это на непривычную для него атмосферу большого города, ведь он всю жизнь прожил среди лесов.

Мы пили чай и вспоминали былые времена, деревню, соседей. Воровато оглядываясь, словно делает что-то неприличное, дядя Коля заказал водки. Я подумал и сделал то же самое – не пить же ему одному.

– И все же как вы… Как ты нашел меня? – спросил я, когда мы выпили за встречу.

– Ну, это было несложно, – впервые улыбнулся дядя Коля. – У меня тут племянница в паспортном столе работает. И потом Клавдия Никифоровна… Бабушка Клава переписывалась с твоим отцом, пока он был жив.

– Так ты знаешь? – удивился я. – Ну, в смысле про родителей?

– Конечно, – кивнул дядя Коля. – Я же говорю, они переписывались. И по телевизору тогда про этот самолет все время передавали. Да, Витька, нелегко тебе было…