Андрей Булатов – Янкылма. Мистика уральских деревень (страница 2)

В деревне я оказался единственным ребенком, да и вообще там жили одни старики – пятидесятипятилетний дядя Коля был самым молодым. Но меня это особо не беспокоило. Со стариками мне было интересно, а им, в свою очередь, было интересно со мной – своих внуков у большинства из них не было, а если и были, то жили далеко. Я быстро со всеми перезнакомился и каждый день ходил от одного дома к другому. Меня никто не прогонял: либо, сказав пару слов, они возвращались к своим делам и не обращали внимания на мои игры, либо поили чаем и рассказывали какие-нибудь истории. Бабушка Клава не возражала – в деревне все друг друга знали, и я постоянно был под присмотром.

Самыми старыми в деревне были супруги Бобылевы, дед Матвей и бабка Глафира, родившиеся еще при царе. Лет им обоим было за девяносто, но держались они на удивление бодро – управлялись с немаленьким хозяйством, с огородом и домашней живностью, ходили в лес. Правда, спали до обеда, в отличие от своих поднимающихся с рассветом соседей, из дома выбирались ближе к вечеру и ложились поздно. Дед Матвей иногда до утра сидел на завалинке перед домом и курил трубку с самосадом, до того крепким, что я начинал кашлять, едва приблизившись к деду. Впрочем, при мне он старался не курить.

Бабка Глафира со мной особо не разговаривала, да и с другими деревенскими жителями тоже, она вообще была довольно молчаливой. А вот дед Матвей, напротив, любил пообщаться, сам звал меня в дом и всегда рассказывал что-нибудь интересное о своей бурной молодости или об окрестных лесах. В его доме, правда, я бывать не любил – там было как-то сыро, затхло, пахло плесенью и гнилью, хотя с виду все сияло идеальной чистотой – бабка Глафира мыла пол по два раза в день. Обычно с наступлением вечерних сумерек мы с дедом устраивались снаружи, на упомянутой завалинке, и он начинал одну из своих историй.

Рассказал он мне, в частности, и о странном названии деревни. Оказалось, что раньше тут жили манси, или вогулы. На вопрос, кто это такие, дед Матвей отвечал коротко – лесные люди. Дед когда-то имел знакомых среди них, даже говорил немного по-мансийски. Жили они не в самой деревне, а просто где-то в здешних местах, деревню построили уже русские, а вот название «Янкылма» – болото, заболоченная местность – осталось. Я удивлялся – никаких болот тут не было, они где-то дальше, за рекой, как говорил дядя Коля, охотившийся там. Тем не менее, по словам деда Матвея, манси называли это место именно так, и название прижилось.

Была у Бобылевых еще одна особенность, которая тогда, впрочем, не казалась мне чем-то особо необычным или страшным – они ели сырое мясо. И пили кровь. Нет, не человеческую – на вампиров они были похожи мало, но как-то раз я своими глазами видел, как бабка Глафира, удивительно сильная и крепкая для своего возраста и комплекции старушка, держит за рога козу, а дед Матвей одним движением перерезает животному горло длинным узким ножом и тут же подставляет кружку под струю дымящейся крови, выпивает залпом, снова наполняет кружку и передает бабке, которая делает то же самое. Дед говорил, что это полезно для здоровья и что манси-оленеводы тоже пьют оленью кровь, благодаря чему никогда не болеют. Мне было интересно попробовать, но когда я как-то раз спросил деда об этом, тот только головой покачал:

– Мал ты еще. Незачем тебе.

И то правда, необходимости лечиться кровью у меня не возникало. В деревне я быстро пошел на поправку: болел только один раз, да и то бабушка Клава быстро поставила меня на ноги своими травяными отварами. Она вообще поила меня какими-то травами каждый день, а иногда брала плошку с горячими углями, кидала на них что-то сильно пахнущее лесом, рекой и влажной землей, окуривала этим весь дом и меня заодно. Говорила, чтобы лихоманки не пристали. За те несколько лет, что я провел в Янкылме, я окреп настолько, что и в дальнейшем больше никакие болезни меня практически не беспокоили.

Вообще же деревенская жизнь была на редкость спокойной, монотонной и однообразной – каждый новый день как две капли воды походил на предыдущий, менялись только времена года. Мне, ребенку, это не казалось проблемой, я всегда находил, чем себя развлечь, а взрослые занимались своими нехитрыми деревенскими делами: летом работали в огороде, пасли коз и овец, косили сено, чинили обветшалые стены домов, зимой вообще большую часть времени спали – старики все-таки, разве что дядя Коля иногда ходил на охоту. Я же почти всегда проводил время на открытом воздухе: играл на задворках изб, на лесной опушке, ходил за грибами с бабушкой Клавой и на рыбалку с дядей Колей. Иногда убегал купаться на безымянное лесное озеро, хоть бабушка и не разрешала – заблудиться в лесу ничего не стоило. Однако я знал ближайшие леса как свои пять пальцев, а в дальние не ходил – рассказы о волках, медведях и особенно леших (менквах, как называл их дед Матвей) прочно засели в голове.

Про озеро, правда, старик тоже рассказывал, будто там живет Вит-куль, водяной черт, и когда-то давно манси каждый год топили в озере молодого оленя ему в жертву. Несмотря на это, солнечным летним днем на озере, добраться до которого можно было за полчаса по ведущей из деревни тропинке, было совершенно не страшно, и я посещал его регулярно, когда бабушка была слишком занята, чтобы следить за мной. Искупавшись, я обычно ложился на большой плоский камень на берегу, смотрел на верхушки деревьев и проплывающие над ними облака, слушал шум леса и был совершенно счастлив, как могут быть счастливы только маленькие дети и сумасшедшие.

Однако не все мои детские воспоминания были столь безоблачными. Пару раз, например, я все-таки заблудился в лесу. Впервые – недалеко от деревни, когда еще толком не знал окрестности. Меня быстро нашли, но испугаться я успел изрядно. Соответственно бабушка Клава мне всыпала и еще долго потом не отпускала одного даже на опушку.

Второй раз был серьезнее. Мне приспичило сходить к дальней реке, куда дядя Коля водил меня ловить рыбу. Я думал, что знаю дорогу, но во время одинокой прогулки лес вдруг стал выглядеть совсем не так, как с дядей Колей. Я обнаружил, что не понимаю, куда идти. Пытался какое-то время упрямо двигаться вперед, потом повернул назад, но к знакомым местам выйти так и не смог. Между тем уже смеркалось, а в лесу под огромными разлапистыми елями вскоре стало совсем темно. Вот тут я испугался по-настоящему. Сумеречный лес жил своей жизнью, и в каждом шорохе мне чудились шаги подкрадывающихся чудовищ. Старый обгорелый пень представился мне менквом – остроголовым мансийским лешим из рассказов деда Матвея. Показалось, что пень зашевелился, и я в ужасе бросился бежать. Но убежал недалеко – впереди оказался овраг, и со дна этого оврага в моем детском воображении поднималось что-то большое, темное и такое страшное, что я хотел было закричать, но не смог издать ни звука. Не в силах больше стоять на ногах, я упал на четвереньки и пополз прочь от этого ужасного места, потом все-таки поднялся и помчался сквозь заросли папоротника. Бежать, однако, было некуда – окончательно стемнело и чудища мерещились повсюду. Я забился под корень поваленного дерева и сидел там, плача и дрожа от страха, пока не провалился в забытье.

Нашел меня дед Матвей. Он, несмотря на возраст, прекрасно ходил по лесу даже ночью. Я смутно помню, как передо мной бесшумно возникла высокая темная фигура, протянула руку, показавшуюся пугающе холодной, и знакомым голосом произнесла:

– Пошли! Нагулялся, бродяга.

Обратная дорога выпала из моей памяти. Следующее воспоминание – я уже дома, лежу в постели в своем углу за печью, а дед Матвей и баба Клава о чем-то шепчутся на кухне. Возможно, мне это приснилось или просто показалось, но, по-моему, говорили они не по-русски, а в их разговоре несколько раз прозвучали слова «менкв» и «савынкан».

Савынканом, опять же, на мансийский манер называлось деревенское кладбище. С ним у меня тоже связаны не самые приятные воспоминания – оно всегда пугало меня. Бабушка Клава ходила на кладбище регулярно и часто брала меня с собой. После каждого такого похода я несколько дней не мог нормально спать.

Про кладбище стоит рассказать особо. Оно располагалось не на краю деревни, а в стороне, довольно далеко в лесу. Идти нужно было часа три, поход туда и обратно занимал целый день, так что после этих прогулок я буквально валился с ног от усталости, несмотря на то, что привык много ходить. Узкая тропинка долго петляла через самую чащу леса, потом деревья расступались, и взору открывалась окруженная вековыми елями поляна, по которой то тут, то там были разбросаны невысокие продолговатые деревянные домики с двускатными крытыми корой крышами такого размера, чтобы внутри мог поместиться лежащий взрослый человек и еще осталось немного места. Это и был савынкан.

До этого я никогда не бывал на кладбищах и не знал, как они должны выглядеть, так что не удивлялся отсутствию крестов, памятников и оградок. Бабушка Клава рассказывала, что кладбище изначально было мансийским, а когда пришли русские, они тоже стали хоронить своих умерших по обычаю манси. Она показывала мне мансийские могилы в дальнем конце савынкана – древние, поросшие мхом, с провалившимися крышами, но еще стоящие. Много позже, уже будучи взрослым, я специально читал о погребальных традициях манси: оказалось, они кладут умерших без гробов в неглубокую яму или даже прямо на землю, а потом строят над ними такие вот домики – сопам. Также упоминалось, что к настоящему времени этот обычай уже почти не практикуется и большинство манси перешли на захоронение по русскому обряду. В Янкылме, выходит, все было наоборот.