Андрей Букреев – Грязная брага теней (страница 1)
Андрей Букреев
Грязная брага теней
Глава 1
Глава 1. У трёх углей.
Верея орала мне в уши. После ватной тишины передовой, где каждый шорох мог быть последним, городская суета била по нервам. Скрежет железных ободов о булыжник, визгливые крики чаек над каналом, лай собак – всё это сливалось в канонаду, от которой хотелось забиться в щель.
В какой-то момент прямо за спиной с грохотом обрушилась стопка пустых железных поддонов, соскользнувших с телеги кузаря. Лязг. Резкий, вспарывающий воздух.
Прежде чем я успел осознать, что я на окраине мирного города, а не в грязи под Ольховкой, ноги сработали сами. Я резко пригнулся, вжимая голову в плечи и ныряя под ближайший козырек лавки. Показалось, что сейчас над головой распорется небо и прямо в меня прилетит тяжелый снаряд баллисты степняков.
Я замер на пару мгновений, вцепившись пальцами в облупившееся дерево прилавка. Мимо прошли двое мещан, брезгливо огибая «пьяного солдата». Возница-кузарь лишь лениво выругался, поднимая поддоны. Для них это был просто шум. Для меня – вестник смерти, который на этот раз промахнулся.
Вечная война кончилась – для меня. Десять зим рекрутской каторги. И вот я полз обратно в Верею. Шагал по пыльным булыжникам мостовой, влача лёгкий мешок с пожитками и тяжёлую тишину в голове. Из всех парней, кого я знал с детства, Вечная не оставила в живых никого. В кармане медяков – на неделю хмеля и тревожных снов. Последнее жалованье.
Я чувствовал на себе косые взгляды: мещане в чистых кафтанах брезгливо подбирали полы, завидев мои заношенные сапоги и пустой, выгоревший взгляд. Одна баба, торговавшая кислым сбитнем, завидев меня, инстинктивно прижала к себе сына, закрывая ему глаза ладонью. Ребёнок испуганно замер, выглядывая из-за её юбки, словно я был не человеком, а живым мертвецом, принёсшим на подошвах пепел войны. Я не винил их. В моих глазах они видели ту Верею, о которой хотели забыть – город, который кормит передовую своими сыновьями.
С севера столица встретила меня как старая шлюха: раскинула объятия, от которых воротит. В нос ударила вонь сточных канав. Гарь от кузарских наковален, шум, суета, крики, удары молотов в мастерских. Дым проникал в нос и оседал сажей на языке. Я сплюнул на мостовую.
Дорога через Ржавец петляла, фабрики чадили, словно раны, не зажившие после бунта. Тут я родился, в той самой гари, где отец ковал у горна, а мать шила рубахи для артелей. Поэтому мы не сдохли с голоду. Бунт забрал их – толпа швырнула куль с песком в стражу, стража ответила шквалом стрел. Я уцелел, спрятавшись в кадке с мусором, с тех пор ненавижу толпу: она пахнет потом и ненавистью. Ржавец нисколько не изменился: ветхие трубы бьют паром. Кузари молотят по железу, и эхо отдаётся в груди. Бум-бум-бум.
У покосившегося прилавка с требухой разыгрывался привычный городской спектакль. Высокая вирья в облегающем шёлковом платье и с серебряными колокольчиками в волосах, нарочито громко смеясь, томно опёрлась о прилавок. Она смерила своими широко распахнутыми зелёными глазами толстого купца. Поправила сползающий вырез платья.
– Может, сделаешь скидку, силач? – её голос звенел, как стеклянный ветер. – Для такой одинокой девушки?
Растяпа, красный от натуги и хмеля, заурчал что-то в ответ, а в это время двое гривцев, юрких, как ящерицы, уже обчищали его же телегу, стоящую в двух шагах. Один прикрывал другого, ловко срезая кожаный мешок с инструментами… С поразительной слаженностью они вытащили окорок и моток пеньки, растворившись в переулке быстрее, чем вирья успела послать купцу последний воздушный поцелуй. Я прошёл мимо, усмехнувшись про себя.
Мой путь лежал к набережной Змеевицы. Шагая по мостовой, я наблюдал за тучными бородатыми карликами, снующими вокруг. Кто-то нёс ящик с инструментами, кто-то чинил петли амбара, кто-то грузил товар в телегу, но все – громко переругивались своими лаящими голосами. У одного на шее болтался медальон с треснувшим глазом – артели «Молот и Трещина». Говорят, они уже много лет копают подземный ход под… Я влетел во что-то твёрдое и низкое. «Куда прёшь, дылда?!» – просипел у меня под локтем тучный кузарь. Чертыхаясь и поправляя пыльную куртку, он засеменил в цех. Я посмотрел ему вслед. Кузари расплодились, как сажа в горне: десять зим назад редкость, нынче улицы ими кишат. И диковина теперь здесь я – человек без молота (зато всегда с ножом). Малые племена, мать их. Через пятьдесят зим их тут будет большинство.
В лицо пахнул влажный воздух. О, вот и Змеевица. Направляясь вдоль реки к таверне, я шёл мимо торговых рядов. Шум рынка, крики чаек, пикирующих над водой, пёстрые товары, смешение рас и красок. Поющие вирьи в цветастых тряпках и серебряных украшениях. Лавки людей, где торгуют всем, от гвоздей до снов. Прилавки морочи, уставленные свежим мясом – кровь ещё не успела засохнуть. А под ногами снуют гривцы, готовые утащить всё, что плохо лежит. И все они ненавидят друг друга. Но ещё больше ненавидят тех, кто не такой, как они… Я опустил руку в карман с монетами – так не украдут. Люди здесь для этого и нужны – чтобы держать кошель и отвечать за всё, что пойдёт не так.
Продравшись сквозь толпу, где каждый толкался локтями, как будто его жизнь зависела от того, кто первый доберётся до гнилых яблок, я наконец увидел вывеску «У трёх углей». Таверна выглядела так, будто её сложили из обломков других зданий – криво, но крепко. Как и всё в этом городе. Когда я подошёл ближе, мой взгляд споткнулся о неё. У самого входа, прислонившись к облупленной стене, стояла девка. Дешевый атлас платья лоснился, переливаясь в свете чадящего факела. Этот цвет был здесь лишним, больным, словно содранная кожа. Девка лениво мазнула по мне взглядом и отвернулась.
«У трёх углей» – таверна ничем не примечательная, если не считать её расположения. На стыке трёх районов – торгового юга, промышленного севера и нищего востока – она бурлит, как кипящий котёл. Здесь пьют кузари после смены, вирьи шепчутся в углу о своих интригах, а морочи дерутся за столы. И все они знают: если тебе нужно что-то спрятать или кого-то найти, начинай с этой дыры. А мои планы на ближайшие недели просты: выспаться, напиться до потери памяти и, если хватит сил, найти работу. Когда протрезвею. Если протрезвею.
Я машинально проверил нож на поясе, толкнул скрипящую дверь и вошел. Огляделся. Две двери, кроме входной. Одна на кухню, вторая на лестницу, к номерам. Окна слишком высоко, чтобы выпрыгнуть. Выглядит как хорошее место для засады.
Внутри кисловатый запах браги смешивался с ароматом подгоревшего мяса. Крики громил морочи за игрой в кости, певучий шепот вирьев. В дальнем углу зала истеричная перепалка. Один из гривцев, худой, как палка, без остановки бормотал: «Всё уже было, всё повторится». Либо сумасшедший, либо пророк. Этот – сумасшедший. Треугольный зал, три очага, на дальней стене висел выцветший гобелен с охотой на вепря. Угли тлели, отбрасывая тени.
Мавра стояла за стойкой – полная, как бочка, сажень в плечах, с румяным лицом и косами, заправленными за грязный фартук. На левой руке не хватало двух пальцев – мизинца и безымянного. Старая история. Она увидела меня и ухмыльнулась, скривив обветренные губы.
– Горша! Голубчик! Ты смотри-ка, живой. Видать, даже смерть побрезговала твоей кислой рожей, – загремела она, хлопнув ладонью по стойке, от чего чарки подпрыгнули. – Война тебя не сломала? Или сломала, а потом криво починила?
Мавра знала, куда бить. Не в лицо – в воспоминания.
– Криво, Мавра. Очень криво.
Поразительная память на лица. Я захаживал сюда больше десяти зим назад. С моими друзьями. Теми, кого пожрала война. Я кивнул, сбросив котомку на пол – она брякнула пустой флягой. Мы знали друг друга с тех пор, когда я был щенком из Ржавца, а она – официанткой. Теперь она правила этой дырой.
– Номер под крышей, Мавра, – сказал я, роясь в кармане. Монеты звякнули на ладони, я быстро пересчитал (ровно на неделю, если экономить.) – Самый дешёвый. С видом на реку, чтоб утопленники шептали колыбельные.
Она фыркнула, наливая мне чарку. Сдула пену, не отрывая от меня взгляд.
– Вид на Змеевицу? Два куна в неделю. И не жалуйся, голубчик, когда крысы ночью придут погреться.
Мавра отпила из моей кружки и поставила её передо мной.
– Война? Ха! Она никуда не делась, голубчик. Просто теперь стреляют в спину, а не в лицо. Садись. Пей за возвращение.
Я взял чарку – дерево липкое и тёплое. И всё же это столичное пойло. Не та дрянь, что пьют в казармах, а настоящая верейская брага – крепкая, как удавка, и сладкая, как обещание, которое не сдержат. Представь: тебя вешают. Петля затягивается, воздуха нет. Ты просыпаешься в тёплой постели – понимаешь, что это был сон. Эйфория? Помножь на десять – получишь эффект верейской браги. Она не пьянит. Она делает тебя другим. Потом возвращает обратно – с процентами. И ты снова пьёшь.
Зал гудел. Громила морочь в углу жевал кусок мяса, рыча на гривца с игральной костью.
– Бросай уже, крыса!
Восток и север раздражали друг друга. Так было всегда. Крики с улицы – мясные ряды орали о "свежей туше клыкастой". Я подумал, что когда колешь свинью – почти тоже самое, как человека. Только свинья не кричит «мама!».