Андрей Богданов – Перо и крест (страница 55)
Сама по себе книга Сильвестра не могла распространяться в большом числе списков: издание ее на Печатном дворе было исключено, а переписка затруднялась объемом. Но в конце XVII века и московские „простолюдины" имели навыки пропаганды. Еще в 1681 - 1682 годах был издан указ, запрещающий распространение рассуждений на религиозные темы, которые „на Москве всяких чинов люди пишут в тетрадях, и на листах, и в столбцах [*]… и продают у Спасских ворот [**] и в иных местах, и в тех письмах на преданные святой церкви книги является многая ложь".
В 1682 году восставшие распространяли свои оценки событий почти столь же эффективно, как правительство, а полемические выступления старообрядцев собирали на Красной площади и „торжищах" огромные толпы. Распространение неофициальных сочинений облегчалось сравнительно высокой грамотностью населения, его развитой письменной культурой. В Москве середины XVII века белое духовенство было грамотно на 100%, черное - более чем на 70% (как и купечество), дворянство - на 50%, посадские люди - на 20%, а крестьяне, появлявшиеся в столице - не менее чем на 15%. При этом уровень грамотности рос в соответствии с темпами экономического развития страны и преобразований. Известно, например, что с 70-х по 90-е годы грамотность податных жителей московской Мещанской слободы повысилась с 36 до 52%, что уже в 1677 году среди 636 домовладельцев в слободе было восемь профессиональных книжников (переписывавших рукописи на продажу) и даже печатник „листов" (офортов, в том числе злободневного содержания, на которые был большой спрос)30. Понятно, что, призывая бороться с „мраком невежества", просветители имели в виду отсутствие в Москве учреждений, которые давали бы высшее образование, а не повсеместно распространенные начальные школы, учившие только писать, читать и петь по нотам. Стремление москвичей к знаниям и их желание обо всем „свое суждение иметь" были достаточно сильны, чтобы искра, зажженная Сильвестром, не пропала.
Вместо обширной книги Медведева в столице пошло по рукам множество экземпляров краткого „Обличения на новопотаенных волков". Книгу Медведева могли прочитать десятки человек, „Обличение" - сотни и тысячи. Автор его, иеродиакон Афанасий Иоаннов, служивший в „церкви Преображения Господня, что у великих государей во дворце", избрал доступную острополемическую форму, совместив опровержение „Акоса" и довольно глубокие доводы в пользу своей позиции с виртуозной руганью в адрес „мудроборцев", которые препятствуют развитию русской науки и в то же время величают москвичей „зверями, свиниями и всякими ругательными словами поносят за то, что Бог наш в Московском нашем государстве не благоволил быть школьному учению".
Реакция на „Манну" и особенно на „Обличение" оказалась неожиданно бурной даже для авторов. Правота Медведева настолько не вызывала сомнений, что многие удивлялись и не верили, что приезжие ученые греки могли занимать столь очевидно неразумную позицию, столь заноситься в гордыне. Полемические приемы Ли-худов, ничтоже сумняшеся писавших, что „всяк не ел-лин - варвар", поносивших русских православных людей как „еретиков" и ни во что не ставивших традиции российской церкви, ряду читателей казались просто невозможными. Сторонникам Медведева и Афанасия пришлось, поскольку переписывать „Акос" брались немногие, „популяризировать" и его, пустив в обращение „тетрадки" с наиболее разительными „перлами" „муд-роборцев", которые говорили сами за себя, не нуждаясь в комментариях.
Патриарх Иоаким и его приближенные, надеявшиеся провести свою операцию по искоренению просветителей без шума, в рамках чиновного духовенства, чтобы дело не было „в народный и общий слух износно", „да тайна пребывает тайна, внешним не явленна (в народный бо слух износима - не весьма тайна!)", просчитались, и просчитались крупно. Массы верующих отнюдь не считали себя посторонними в собственной церкви и, не удовлетворяясь ссылками на авторитет патриарха, настойчиво требовали объяснений, почему они не должны кланяться святым дарам как обычно, после слов: „Приимите, ядите…", и почему благовест перенесен на молитву к святому духу? Книга Медведева и памфлеты его сторонников убеждали народ в своей правоте.
Прискорбную для „мудроборцев" ситуацию в столице лучше всего охарактеризовал сам патриарх Иоаким (вернее, писавший для него речь Карион Истомин), отметивший с унынием, что люди вконец освоеволились, „начали дерзать о таинстве таинств святейшей евхаристии разглагольствовать и испытывать, и о том везде беседовать, и вещать, и друг с другом любопреться… И не только мужчины, но и жены и дети испытносло-вят", которым вообще ни с кем, кроме мужей и отцов у себя дома, говорить не следует, да и то не „разглагольствовать", а лишь „внимать". Оставим эти уже во многом отжившие в то время домостроевские взгляды на совести автора и еще раз взглянем на Москву глазами „мудроборцев".
„В плача достойное время сие, - продолжал патриарх, - попущением Божиим, поущением же душегубца врага Диавола, везде друг с другом, в схождениях, в собеседованиях, на пиршествах, на торжищах, и где встретится кто друг с другом, в каком-либо месте, временно и безвременно, у мужей и жен то и слово о таинствах, и о действе, и о совершении их, особенно же о таинстве таинств (где и ангелы проницать трепещут) пре-святейшей евхаристии: как пресуществляется хлеб и вино в тело и кровь Христову, и в какое время, и какими словами (что и священники сами, на сие уставленные… им же подобает все известно ведать, не все тон-кочастно ведают: однако благодать Божия и через неве-дающих действует). И от такого нелепого и не подобающего совершения и испытнословия и любопрения произросли свары и распри, вражды и ересь хлебопок-лонная…
Того ради, неутешно рыдая, - продолжал патриарх, - слезы проливаю, и душой постоянно сокрушаюсь, и сердцем болею, слыша и видя святые таинства от невежд испытанием и любопрением досаждаемы и раздираемы, словами износимы в слух народа… Увы, невежд дерзости и наглости, преступающих пределы, установленные святыми апостолами и святыми отцами, и чинов своих и достоинства не хотящих, и во иные, не врученные им, перескакивающих, забывая сказанное: во что кто призван, в том да пребывает"31.
Как видим, патриарх во главе „мудроборцев" столкнулся с сопротивлением, какого никак не ждал. Вместо того чтобы уничтожить Медведева, обвинение в „ереси" бумерангом ударило по церковной иерархии, терявшей свой авторитет. Немало придворных, приказных деятелей, промышленников и купцов собиралось у Медведева в Заиконоспасском монастыре побеседовать о евхаристии. К нему обращались за аргументами народные полемисты. Известно, что выписки из сочинений Сильвестра делал стрелецкий пятидесятник Никита
Гладкий, радостно заявивший после этого визита товарищам: „Есть-де у меня, Микитки, чем уличать!"; городской поп Савва Долгий проповедовал на основе „Манны" и „разносил тайно к неким священным и про-стцам" „Обличение" Афанасия Иоаннова; другой единомышленник Медведева „всеноществовал по вся дни, ходя по домам малых и великих, монахов и мирян, поучая их". Это лишь отдельные эпизоды развернувшейся борьбы, случайно отразившиеся в документах…
Удовлетворяя требованиям читателей, Сильвестр в мае 1688 года составил на основании своего перевода из Григория Кассандра „Книгу, глаголемую церковно-составник или церковный изъяснитель", призванную просветить всех желающих в вопросах церковного ритуала. К сентябрю 1688 года он выпустил еще одно сочинение - „Известие истинное православным и показание светлое о новом правлении в Московском царствии книг древних": публицистическую монографию, опровергающую аргументы „Акоса" и рассматривающую методы „ученой" деятельности „грекофилов" в целом.
Поскольку „мудроборцы" обосновывали справедливость своего мнения о пресуществлении с помощью ряда греческих книг, использовавшихся справщиками Печатного двора, Медведев начал полемику с очерка редакционной деятельности („книжной справы") на Руси, в котором обосновал необходимость исторической критики источников. До сих пор, поскольку оппоненты опирались на авторитеты, Сильвестр одерживал победы в значительной степени за счет обширнейшей эрудиции и более точного толкования текстов. Даже известный текстолог Димитрий Ростовский оспаривал Лихудов на основании решений московского собора, принятых при участии трех патриархов. „Или патриархи эти неправо нас научили, - писал святой подвижник православной церкви, - или иеромонахи сии (Лихуды. - А. Б.) неправо творят и учат. Архиереи же российские, вселенских трех патриархов свидетельствованное писание (служебник 1667 года. - А. Б.) отвергнувшие, в след же двух иеромонахов идущие, не только вселенским патриархам, но и самим себе сделались противны (то есть противоречат. - А. Б.)".
В „Известии истинном" Медведев акцентировал внимание на исторической изменчивости текстов церковных книг. Он показал, что формула книжной справы о сверке текстов славянских „правых харатейных (пергаменных. - А. Б.) древних книг, которые с древними харатейными греческими книгами сходны", освященная авторитетом Печатного двора и патриарха, выдерживалась далеко не всегда. Тщательное сравнение различных изданий одной книги выявляет разночтения, вызванные зачастую произволом редакторов, усилившимся при Иоакиме и справщике Евфимии Чудовском, когда „дошли до такого безумия", что „все наши древние книги славянские харатейные" стали называть „неправыми", „потому что обличают их неправое мудрование".