Андрей Богданов – Перо и крест (страница 57)
Любопытно, что и Ф. Л. Шакловитый, стоявший в споре о евхаристии на стороне Медведева, был убежден, что эту полемику нужно держать в секрете от непосвященных. „За великую тайну" послал он гетману И. С. Мазепе полемические книги о пресуществлении, чтобы негласно получить на них отзывы специалистов-богословов. Также секретно послал на Украину те же книги и патриарх Иоаким, подчеркивая в сопроводительном письме, что споры не должны дойти „до мирского уха", ибо это дело „таинников самых… только нам ведательно и явительно между собой". И та и другая попытки засекретить полемику не удались. Я держу книги в секрете, отвечал в Москву Мазепа, но вижу, что „уже давно по всему Киеву их знают, также и в Чернигове". Новость была неприятна и для Шакловитого, и для патриарха, но „мудробор-цам" пришлось огорчиться еще больше: украинские иерархи единодушно стали на сторону Медведева, заявив, что „не только подписаться за то, что Медведев правду пишет, а они (Лихуды) ложь, но и умирать готовы".
„Вера, труды, разум" Сильвестра получили высочайшую оценку просвещенных выпускников и преподавателей Киево-Могилянской коллегии, возглавлявших украинскую церковь. Богословские знания Лихудов оказались в сравнении столь прискорбными, что их „дерзновение" соревноваться с Медведевым вызывало удивление: „С мотыгой они на Солнце мечутся!" Ссылаясь на огромный опыт полемики с высокообразованными и изворотливыми иезуитами, украинское духовенство выражало недоумение, что московские власти ставят под сомнение его способности защищать и оберегать благочестие православной церкви, а вместо этого предлагают черпать благочестие в книжке, авторы которой „не только много баснословия положили, но богословского термина ни единого, как еще в школе учат, не положили".
Московские „мудроборцы" действительно не стеснялись в отношениях с украинцами. Обращаясь к киевскому митрополиту, к черниговскому и новгород-се-верскому архиепископу и к печерскому архимандриту, патриарх подчеркивал, что „желают от них не такого разумения, как они по-граждански понимают оный церковный догмат: желают, чтобы они разумели заодно с греками теми двумя и дабы такое свое разумение на письме прислали". Указание было четким, за его невыполнение последовала кара. Уже в феврале 1688 года патриарх запретил работу Киево-Печерской типографии Варлаама Ясинского, а в марте у Димитрия Ростовского отняли рукописи, необходимые в его подвижнической работе по изучению и изданию житий святых. Когда же типография, ссылаясь на жалованную грамоту царя и обратившись к светским властям, нарушила указ патриарха, тот объявил ее книги, в том числе сочинения Димитрия, еретическими, поскольку они не прошли цензуры в Москве33.
Вымогательство нужного „мнения", невзирая на истину, вполне характеризует полемические методы „мудро борцев". В сентябре 1688 года украинские иерархи получили прямой приказ Иоакима обличить Медведева и поддержать мнение, признанное патриархатом. Иоаким ставил непокорных перед „выбором": либо присоединиться к „святой восточной церкви" (в его лице), либо остаться при мнении, изложенном „иезуитами" в книге Феодосия Сафоновича „Выклад" (выдержавшей уже четыре издания). Похоже, что украинское духовенство онемело от столь неприкрытого оскорбления. Лишь новая грамота из Москвы (от 5 марта 1689 года) вынудила митрополита Гедеона Четвертинского, архиепископа Лазаря Барановича, Варлаама Ясинского и Димитрия Ростовского написать ответы, обстоятельно подтверждавшие правоту Медведева и защищавшие Сафоновича от нелепого обвинения. Лазарь Баранович, состарившийся в борьбе против иезуитов и униатов, десятилетия служивший делу просвещения Украины, добавил в письме к патриарху, что обещает Иоакиму „послушание", но - „не противное древним догматам церкви".
Рассуждения украинских иерархов усугубили раздражение патриарха, писавшего в очередной грамоте, что те „силлогизмами и аргументами токмо упражняются". „Един ответ токмо хотим от вас иметь, - прямо писал Иоаким, - а именно: последуете ли всеконечно восточной Христовой церкви о пресуществлении?" Мысль патриарха, что „церковь - это я", звучала в этой грамоте особенно откровенно, а поиски истины прямо рассматривались как ересь, за которую „отступников" следовало отлучить и проклясть. Понимая, видимо, что угрозами украинских иерархов сломить затруднительно, Иоаким одновременно предпринял обходной маневр через константинопольского патриарха (которому до недавнего времени номинально подчинялась Киевская митрополия).
Он решил использовать обратившегося к нему за помощью константинопольского экс-патриарха Дионисия. В оплату за услуги патриарх московский потребовал от того „писать и запрещать малороссам тяжко… чтобы не имели в презрении духовную власть". Дионисий получил из Москвы текст своих будущих грамот к царям, патриарху Иоакиму и украинским архиереям вместе с инструкцией, „как подобает действовать". Согласно инструкции, грамоты из Константинополя должны быть составлены „якобы на соборе", „писать же подобает, якобы от самого себя пишете, услышав о таком новом учении… а не яко я (Иоаким. - А. Б.) писал вам и возвестил сие". В случае правильного выполнения инструкции греческий „авторитет" получал от московского патриарха 50 золотых; „если же не отпишете со всяким прилежанием, как подобает, - восприимете… от страшного Судии".
Переписка с Константинополем наглядно раскрывает истинное отношение „мудроборцев" к грекам (у которых только в 1685 году была куплена Софьей и Голицыным Киевская митрополия). Легенда о „греческих учителях православия" служила оправданием духовной диктатуры патриарха московского и его приближенных. Свой „символ веры" Иоаким, кстати, откровенно изложил еще в 1664 году, когда его „допрашивали о вере" перед поставлением в архимандриты московского Чудовского монастыря. „Я, государь, - сказал будущий патриарх царю, - не знаю ни старой веры, ни новой, но что велят начальники, то и готов творить и слушать их во всем!" [34]
Последующая деятельность Иоакима подтвердила его верность изложенному кредо. Ученик Никона стал жестоким его преследователем и в то же время - верным последователем. Он настоял на зверских казнях „соловецких сидельцев" после подавления восстания в монастыре. Указные статьи Иоакима 1685 года узаконили по всей стране массовые пытки и сожжения „инакомыслящих" христиан. Он же проявил немалую изобретательность в попытках „оградить" духовных лиц от светской юрисдикции. Патриарх пытался уничтожить введенное указом царя Федора Алексеевича служилое платье западного типа, запретить европейскую живопись и медицину. Личные качества Иоакима, безусловно, способствовали обострению кризисных явлений в русской православной церкви, „верхи" которой все более теряли авторитет по мере противодействия прогрессивным тенденциям в развитии Российского государства [35].
Однако Медведев не склонен был объяснять сложившуюся ситуацию личными качествами патриарха. Не Иоаким, а сама идея авторитарной духовной власти выступает в сочинениях просветителя как препятствие к познанию истины. Еще в „Созерцании", описывая недоверие, с которым относились к патриарху восставшие, Сильвестр старательно избегал обличений политического противника царевны Софьи. Во время спора о пресуществлении, отмечая волюнтаризм патриарха, Медведев подходит к его личной оценке еще мягче. „Напрасно-де смутили душу святейшего патриарха греки, - „многажды" говаривал он в частных беседах, - а он, святейший, человек добрый и бодрый, а учился мало и речей богословских не знает"; это справщик Евфимий и ризничий Иоакинф „святую душу святейшего патриарха возмущают". Любопытно, что и другой свидетель (позднейший участник спора о евхаристии), Гавриил Домецкий, писал сходно: „Немалое диво в том, что Евфимий, такой простяк, привлек на свою сторону учителей Софрония и Иоанникия; не рады, впрочем, были и они, что в такое дело впутались…" [36]
Не только Лихуды, но и патриарх Иоаким, по словам очевидца, „не рад был, впутавшись в такое дело, и много раз со слезами жаловался на монаха Евфимия, который подбил его на это". В ходе полемики авторитет Иоакима стремительно падал. Если в 1687 году канцлер В. В. Голицын писал: „О патриаршей дурости подивляюся, то к 1689 году он Иоакима и его компанию уже „выразумел". Другой видный политический деятель, Л. Р. Неплюев, сказал человеку, который посоветовал ему обратиться к патриарху: „От сего нашего патриарха ни благословения, ни клятвы не ищем;…плюнь на него".
Не лучше обстояло дело с авторитетом патриарха в церковных кругах. „Патриарх мало и грамоте умеет… ничего не знает, непостоянен, трус, прикажет благовестить то так, то иначе, а поучение станет читать - только гноит, и слушать нечего", - говорил архиепископ Иосиф коломенский. Но он же, будучи нетрезв, признавал, что патриарх был лишь наиболее видной, но не самой действенной частью механизма церковной власти: „На соборе только и говорят нижегородский митрополит (Филарет. - А. Б.) да я, а патриарх только бороду уставив сидит". Известно, что в 80-е годы грамоты и проповеди за Иоакима писал известный литератор Карион Истомин, памфлеты - крупные публицисты и книжники Афанасий Холмогорский и Игнатий Рим-ский-Корсаков (будущий митрополит сибирский и тобольский). Многие, в том числе преемник Иоакима Адриан, видели неправоту „мудроборцев", но не показывали виду. Медведев слишком хорошо знал этот безликий механизм, чтобы обличать отдельные личности: его удар был направлен на всю систему авторитарной власти, которая, по его мнению, была губительна для веры и церкви. Время показало, насколько просветитель оказался прав.