Андрей Бодров – Железо и кровь. Франко-германская война (страница 85)
Парижане требовали решительных действий и ожидали чуда. Правительство, осознававшее слабость имевшихся сил, медлило. На всю массу вооруженных людей, насчитывавшую 423 тыс. человек, к действиям за пределами фортов были пригодны чуть более 100 тыс. человек, объединенных в так называемую 2-ю армию генерала Дюкро. Одуэн-Рузо полагает, что даже если бы силам Дюкро и удалось совершить прорыв, в случае активного преследования противником их в скором времени ожидала бы участь Шалонской армии Мак-Магона[1047]. Мысль о полноценном «прорыве» из города, которую поддерживали обе части руководства республикой, Одуэн-Рузо называет абсолютной химерой.
Тем не менее, в течение каких-то шести недель глава правительства «национальной обороны» и командующий столичным гарнизоном генерал Трошю лишился всякой популярности среди горожан. Парижские войска в массе своей еще не встречались лицом к лицу с пруссаками и были преисполнены излишней самоуверенности[1048]. Население столицы нервно реагировало на каждый поворот войны. Уже 19 сентября, когда пруссаки вынудили французские войска оставить передовые позиции на подступах к городу, столица пережила новый всплеск возмущения. Эдмон де Гонкур свидетельствовал: «Сегодня вечером на бульварах огромная толпа, настроенная как в самые дурные дни — беспокойная, взвинченная, ищущая козлов отпущения и поводов для мятежа»[1049]. С идиллией внутриполитического «перемирия» и патриотического единения первых недель после свержения Наполеона III было покончено. Нападки на правительство за неспособность достичь успеха велись со стороны как левых сторонников крайних мер, так и монархистов. Уже 22 сентября один из лидеров революционно настроенных крайне левых Огюст Бланки обвинил правительство в том, что оно не хочет «сражаться как следует» и вместо обороны думает только о том, чтобы поскорей заключить любой ценой мир с врагом. Его сторонники чем дальше, тем больше видели залогом победы в войне социальную революцию[1050].
В этой ситуации малейший инцидент мог породить взрыв. Неудачная вылазка в направлении Ле Бурже совпала по времени с известием о сдаче армии Базена под Мецем. Это стало сильнейшим ударом по надеждам на скорый перелом в войне. Освободившиеся из-под Меца германские войска должны были еще прочней сковать кольцо вокруг Парижа. Реакция французов повсеместно, включая столицу, была парадоксальной. С одной стороны, шок от очередной военной катастрофы, воспринятой как новый «Седан», с другой — популярность идеи о сопротивлении до последней крайности. Базен был заклеймен как изменник, что еще больше накалило обстановку, и без того проникнутую взаимным подозрением[1051]. 31 октября лидеры левых — Огюст Бланки, Гюстав Флуранс, Феликс Пиа и Шарль Делеклюз — повели вооруженные отряды национальных гвардейцев к городской ратуше и предприняли попытку взять власть в свои руки.
После полудня здание муниципалитета было блокировано восставшими, заседавшие в нем министры правительства «национальной обороны» оказались в заложниках. Бланкисты провозгласили создание Комитета общественного спасения и принялись рассылать распоряжения от его имени. В ряде городских округов, например в шестом, часть муниципальных властей поддержала попытку переворота, а часть осталась верна правительству «национальной обороны», причем обе опирались на вооруженную поддержку различных батальнов национальной гвардии. В течение всего дня противники мирно делили здание мэрий[1052].
Между тем, избежавший ареста министр финансов Эрнест Пикар сумел собрать верные правительству вооруженные силы и организовать побег двух своих коллег: Трошю и Ферри. Их усилиями вечером к Гревской площади стали стягиваться войска. Кровопролития, однако, вновь удалось избежать. Проливной дождь и уверенность в одержанной победе побудили к вечеру большинство недисциплинированных вооруженных сторонников революции разойтись по домам. Растерявшиеся вожди восстания освободили последних заложников, получив взамен возможность беспрепятственно скрыться[1053].
Драматические события в Париже имели огромные последствия, лишний раз обнаружив слабость правительства и всю шаткость его положения. Большая часть батальонов национальной гвардии либо открыто сочувствовала противникам правительства, либо демонстрировала безразличие к его судьбе. Трошю мог рассчитывать лишь на регулярные войска и мобильную гвардию. Кроме того, выступление в Париже имело отклик в ряде других городов Франции, где в следующие дни также произошли попытки создания революционных Коммун. Правительство немедленно провело в Париже референдум по вопросу о доверии, принесший ему убедительную победу. Однако на выборах мэров парижских округов, состоявшихся три дня спустя, в пяти из двадцати районов столицы победили открыто враждебные правительству кандидаты. Новый мэр столицы — молодой и энергичный Жюль Ферри — был бессилен преодолеть наметившийся среди парижан раскол.
Профессор Коллеж де Франс вулканолог Фердинанд Фуке в начале ноября признавался в своем разочаровании в равной мере во всех политических силах: «Вначале я верил, что все воодушевлены теми же патриотическими чувствами, что и я; теперь я с огорчением вижу, что буржуазия занята исключительно тем, как заключить позорный мир, и что низшие классы требуют продолжения борьбы исключительно потому, что порядком привыкли питаться, одеваться и иметь крышу над головой, ничего не платя и не работая, и не веря при этом в успех»[1054].
Спустя три месяца после свержения Второй империи политическое будущее Франции оставалось туманным. Военные неудачи подтачивали авторитет новых властей, а опасность перерастания противоречий в открытое гражданское противостояние только росла.
Готовность французов на жертвы во имя победы не угасла и после капитуляции Базена. Известия о локальном успехе при Кульмьере 9 ноября оказалось достаточно для того, чтобы французы безропотно приняли решение правительства распространить призыв в армию и на женатых мужчин. Однако патриотический подъем зримо угасал. Если в октябре в качестве добровольцев в формируемые Гамбеттой новые армии записалось 17 тыс. человек, то в декабре это число упало до 10 тыс., а в январе 1871 г. — до 4 тыс. человек. Эти цифры точно отражали общие настроения: именно в декабре 1870 — январе 1871 гг. большинство французов признало дальнейшее сопротивление бессмысленным. Воля к сопротивлению все еще тлела в городах. Однако французская деревня устала от тягот войны и явственно выступала за мир.
Приближение прусских войск заставило 8 декабря Делегацию переместиться из Тура дальше на юго-запад в Бордо. Военное министерство во главе с Фрейсине заняло городскую ратушу, «Сюртэ женераль» во главе с Стинакером и Ранком — префектуру, телеграфная служба, требовавшая особенно много места, — помещения местного Большого театра. Сам Гамбетта в течение всего декабря объезжал войска, пытаясь поднять их моральный дух, и управлял делами на расстоянии. Атмосфера в новой столице французских провинций царила не самая радужная.
Неуклонно нарастали разногласия между двумя центрами управления. С конца осени Гамбетта все дальше расходился со своими коллегами по правительству «национальной обороны» в вопросе дальнейших действий. В Париже склонялись к заключению мира, тогда как «диктатор» призывал к продолжению сопротивления до последней крайности. Падение Парижа для него перестало быть тем событием, после которого страна должна прекратить сопротивление. Гамбетта также выступал против проведения выборов в Национальное собрание, осознавая, что в текущих условиях республиканская партия их не выиграет. Он мотивировал свою позицию тем, что нельзя в условиях оккупации тридцати департаментов «держать ружье в одной руке и бюллетень для голосования — в другой»[1055].
В руках Парижа в этом противостоянии оставались весомые рычаги воздействия. Финансовое положение Делегации с наступлением зимы резко ухудшилось. Она все больше зависела от содействия министра финансов Эрнеста Пикара. Последний же постоянно затягивал выделение необходимых кредитов под гарантии Банка Франции. Обструкционистская позиция Трошю и Пикара была продиктована тем, что оба они к декабрю 1870 г. стали критиками продолжения курса на «поголовное вооружение» и «войну до последней крайности», отстаивавшегося Гамбеттой. Они критиковали Делегацию и за безответственное, с их точки зрения, обращение к иностранным банкирам. Прусское правительство сполна воспользовалось этими разногласиями между Бордо и Парижем, предав их широкой огласке в прессе. В результате займ Моргана не вызвал необходимого воодушевления подписчиков, принеся лишь ограниченные плоды. К моменту подписания предварительного мирного договора было реализовано лишь 188 млн франков[1056].
В конце декабря Делегация в Бордо оказалась на пороге финансового краха. Делегат министерства финансов Русси в отчаянии констатировал: «Расходы ужасают и день ото дня растут… Доходы упали почти до нуля. Косвенные налоги, которые обычно приносили 100 млн в месяц, в минувшем дали едва ли 30 млн Полученный в Англии займ расходуется в Англии же на покупку оружия и боеприпасов. Займ на 805 млн <…> едва дает от 10 до 12 млн в месяц, тогда как нам нужно больше 200 млн, чтобы покрыть военные расходы; от стомиллионного займа Банка [Франции] остались считанные миллионы… Наш баланс наличных средств практически на нуле, и через два или три дня казна будет пуста»[1057].