Андрей Бодров – Железо и кровь. Франко-германская война (страница 84)
Следует признать заслуги правительства Паликао, добившегося значимого улучшения с обеспечением продовольствием столицы и подготовившего город к осаде. Склады с продовольствием устраивались во всех свободных и подходящих для этого зданиях, включая подвалы незавершенной новой Оперы и строящуюся церковь Нотр-Дам-де-Шан. Вторая империя также оставила достаточные финансовые резервы, позволявшие профинансировать военные усилия. Новый министр финансов Эрнест Пикар обнаружил в хранилищах имперского казначейства ценностей на общую сумму в 2 млрд франков. В дополнение к ним в течение июля Парламентом были санкционированы кредиты на сумму 560 млн франков. С началом войны была открыта подписка на новый национальный займ (займ Маньи), по которому успели собрать 260 млн франков[1031]. Банк Франции, остававшийся частным учреждением, в свою очередь, выделил правительству 100 млн франков и предпринял все необходимые меры для поддержания банков и национальной валюты на плаву.
На фоне хронических проблем провинции осажденный Париж выглядел островком финансового благополучия. Правительственные расходы на выплату жалования госслужащим и военным, закупки продовольствия и выплаты по государственному долгу не превысили полумиллиарда франков. Доход правительства «национальной обороны» был стабилен: налоги в Париже легко собирались, здесь же была основная масса подписчиков на общенациональный займ Маньи, а Банк Франции — под рукой. Вдобавок правительство выгодно перепродало оптовикам закупленное ранее продовольствие (это дало в казну 90 млн чистого дохода)[1032]. Никаких подлинно революционных мер в экономической сфере реализовано не было. Правительство, правда, хотело конфисковать в казну императорскую собственность, но, как выяснилось, за исключением дворцов и их обстановки император и императрица оставили нации одни лишь долги.
Общественное мнение по-прежнему было настроено против того, чтобы отправлять под огонь отцов семейств. В ответ правительство приняло постановление о стофранковом пособии по вдовству. Когда стремительная инфляция обесценила ежедневный доход национальных гвардейцев, правительство в конце ноября приняло постановление о ежедневной выплате дополнительных 75 сантимов женам призванных под ружье. Однако на полученную сумму все равно едва ли можно было приобрести куриное яйцо, и в дополнение были открыты грошовые муниципальные столовые и организована раздача хлебных карточек[1033]. Особенно резко упал уровень жизни мелких буржуа, лишившихся в условиях инфляции всех накоплений. Это постепенно настроило их против правительства.
Первые сентябрьские дни стали свидетелями подлинного исхода жителей близких и дальних окрестностей в столицу. Общее число беженцев оценивали приблизительно в 200 тыс. человек. Во многих коммунах департаментов Сена, Сена-и-Уаза, а также Иль-де-Франс свои дома покинуло до 90 % жителей[1034]. Ситуацию усугубляло то, что первыми бежали чиновники и выборные местные власти. Оказавшись в Париже, они продолжали исполнять свои официальные обязанности, представляя, таким образом, интересы жителей около 130 коммун.
В блокаде оказалось свыше двух миллионов человек: мало кто считал возможным выдержать долгую осаду в этих условиях. Отправной точкой при планировании военных операций было то, как долго Париж будет способен продержаться в осаде. В середине октября правительство исходило из того, что запасы продовольствия позволят обеспечивать потребности двухмиллионного населения в течение полутора месяцев «хорошо» и затем еще две недели «недостаточно»[1035]. «Мы не продержимся дольше 15 декабря, даже если сможем этой даты достичь», — сообщал в Тур Жюль Фавр[1036].
Одной из главных проблем было рациональное использование продовольствия — задача, с которой им до конца справиться не удалось. Были испробованы три решения: контроль цен, контроль через реквизиции и контроль посредством карточной системы. Так, были установлены потолки цен на хлеб и мясо. Однако это привело только к расцвету черного рынка и тому, что парижане стали держать овец и даже коров прямо у себя в квартирах. Почти все, кто располагал такой возможностью, завели подобные небольшие «зверинцы» перед осадой.
Министр торговли Жозеф Маньен провел относительно успешную реквизицию соли, пшеницы и конины, поскольку они распространялись через оптовиков. Попытка реквизировать картофель в конце ноября, однако, полностью провалилась: последний просто исчез из продажи. Этот печальный опыт побудил правительство отказаться от мысли попытаться реквизировать сахар. Цены на жиры, кофе, сахар, уголь не регулировались, несмотря на то что в некоторых случаях они подскочили в десять раз. Карточки на мясо были введены уже 26 сентября, что было принято населением спокойно. К концу ноября в парижских лавках прекратили отпускать свежее мясо, хотя еще можно было достать конину.
Нормирование хлеба, однако, рассматривалось даже многими министрами как покушение на священные права парижан, чреватое общественным взрывом. Сделать это было тем проще, что последний министр торговли Второй империи Дювернуа успел организовать скупку и хранение зерна на государственных зернохранилищах и мукомольнях. Это позволяло контролировать расходование зерна косвенным образом, ограничивая его отпуск пекарням и побуждая использовать примеси ячменя, овса, отрубей и даже риса. Однако 18 января пришлось ввести карточки и на хлеб. Мэрия Парижа установила ограничение в 300 грамм на человека в день. К удивлению правительства, немедленного восстания горожан не произошло[1037].
Мэр Парижа Этьен Араго отдавал должное терпению жителей и восхищался парижскими хозяйками, выстаивавшими долгие часы в очередях в дождь, снег и ветер в ожидании получения этих рационов[1038]. Один из рядовых жителей подтверждал: «Самым тяжелым при том режиме был не столько дефицит мяса, сколько необходимость выстаивать очереди у дверей мясных лавок. С наступлением холодов было больно видеть все эти батальоны женщин, дрожащих целыми часами на улице, чтобы дождаться нескольких скудных кусков мяса»[1039].
Социальное напряжение в городе усиливало то, что люди со средствами по-прежнему могли практически ни в чем не отказывать себе. В ресторане Ноэля Петера им предлагали отведать живность из парижских зоопарков, включая любимцев парижан, слонов Кастора и Поллукса. Хотя некоторые современники и говорили об умерших в Париже от голода[1040], основная масса жителей скорее жила в условиях хронического недоедания. Даже далеко не бедствовавший Эдмон де Гонкур отмечал: «Теперь говорят об одной только еде, о том, что съедобно и что можно раздобыть для еды»[1041]. Стремительно ухудшающееся питание само по себе делало жителей города легкой добычей болезней, хотя самых страшных спутников осад — тифа и холеры — удалось избежать. При общем удовлетворительном санитарном состоянии в городе главным бичом стала эпидемия ветряной оспы, об обязательной вакцинации от которой во Франции задумались слишком поздно. Осенью-зимой 1870 г. она унесла в стране несколько десятков тысяч жизней (точные цифры разнились).
Осада, однако, не парализовала жизнь города. Улицы оставались оживленными: продолжал ходить общественный транспорт, многочисленные экипажи, работала парижская окружная железная дорога. Рынки и лавки оставались открытыми, пусть их прилавки и приобретали все более сиротливый вид. Все учреждения продолжали свою работу, в городе ежедневно выходило полсотни газет самой разной политической окраски и направлений. Продолжала регулярно вести котировки и Парижская фондовая биржа. Однако вечером увеселительные заведения закрывались, с 22 часов в городе действовал комендантский час.[1042]
Культурная жизнь также оставалась весьма насыщенной, хотя и без прежнего привычного парижского блеска. В октябре в некоторых театрах, начиная с Парижской Оперы, возобновились спектакли. Большим успехом продолжали пользоваться концерты классической музыки, включая произведения немецких композиторов. Впрочем, столетний юбилей со дня рождения Бетховена в Париже предпочли не отмечать[1043]. Представлениям часто предшествовали выступления на злобу дня. На набережной Сены народ по-прежнему толпился у лавок букинистов, печатались новые книги, огромным спросом пользовались газеты, количество которых заметно увеличилось.
Разнообразие и колорит в жизнь города внесло также прибытие до начала осады примерно 90 тыс. мобильных гвардейцев из провинции, встретивших самый теплый прием парижан. Многие бургундцы, овернцы и бретонцы прибыли национальных костюмах. Батальоны отдельных провинций были компактно размещены в разных районах города, превратив их в небольшие анклавы своей малой родины. Песни и танцы провинциалов ежевечерне привлекали сотни зрителей и зевак[1044]. Кризиса не знали и питейные заведения столицы. Потребление вина и абсента удвоилось по сравнению с довоенным временем[1045].
Тем не менее, с каждой неделей изоляция переживалась все более остро. Э. де Гонкур в конце октября записал: «Необычайно, поразительно, неправдоподобно это полное отсутствие всяких сношений с внешним миром. Нет такого жителя столицы, который мог бы сказать, что получил за последние сорок дней весточку от своих близких! А если и дошел каким-то чудом номер руанской газеты — то его передают из рук в руки в переписанном виде, как бесценную редкость»[1046].