Андрей Бодров – Железо и кровь. Франко-германская война (страница 82)

22 октября был также издан декрет, предписывавший осуществлять эвакуацию продовольствия при приближении неприятеля. Однако исполнялся он столь редко, что военному министру пришлось специально назначить пятерых инспекторов, ответственных за реализацию предписанных мер. Те опирались на содействие делегатов кантонов и мэров коммун. Население, как правило, безропотно расставалось с реквизируемым в обмен на соответствующие боны. И все же достигнутые результаты были весьма скромны[1004].

Между тем, мобилизации все новых категорий граждан и вторжение противника вызвали кризисные явления во французской промышленности: перебои с поставками сырья из-за ухудшения работы железных дорог, нехватка рабочих рук. Все это приводило к приостановке производств, вызывая опасность безработицы. Проблема безработицы, однако, воспринималась скорее как социальная, а не как экономическая. Правительство прибегло к традиционным рецептам организации государственных общественных работ (весьма незначительных по масштабам выделенных средств из бюджета) и финансовой помощи пострадавшим от вторжения, семьям служащих и военнопленным в Германии.

Финансовое положение самой Делегации в Туре при этом оставалось стабильно шатким. В ее распоряжение Парижем с самого начала были предоставлены абсолютно неадекватные задачам финансовые ресурсы: всего лишь 150 млн франков. Предполагалось, что Делегация продолжит собирать налоги, привлекать средства населения по общенациональному займу, а также обратится к ресурсам департаментов. Однако расходы на войну стремительно росли, достигнув 10 млн франков в день. Казна Делегации быстро пустела. При этом было очевидно, что новые налоги попросту не будут собраны и только лишат правительство всякой популярности. Остававшийся в частных руках Банк Франции в лице своего представителя Кувье оказался крайне прижимист. 9 октября Делегации были выделены 100 млн франков, и вплоть до конца года Кувье держал упорную оборону, отказываясь санкционировать любые новые выплаты и повергнув тем самым правительство в провинции в ситуацию острого финансового кризиса.

В отчаянии Гамбетта едва не запустил печатный станок для выпуска бумажных ассигнаций под гарантии доходов от железных дорог, но это решение было заблокировано его консервативными финансовыми советниками. Делегация в Туре была вынуждена обратиться к критикуемой самими республиканцами практике внешних заимствований, разместив при посредничестве банкирского дома Моргана в Лондоне займ в 250 млн франков. Правительство в Париже немедленно подвергло это решение суровой критике, утверждая, что Делегация во главе с Гамбеттой не имела для этого необходимых полномочий. Как отмечает Э. Катценбах, подлинной мобилизации экономики проведено не было: «Экономическая история войны в провинциях была историей осторожности, благоразумия и упущенных возможностей»[1005]. Правительство предпочитало избегать в вопросах финансов всякого принуждения, что резко контрастировало с решительностью его декретов. Между теорией и практикой «национальной обороны» зияла пропасть.

Отдельную проблему составляло развертывание военного производства. Комиссия по делам вооружений Жюля Лекена, призванная централизовать практику закупок оружия и боеприпасов за границей, вынуждена была признать свое бессилие. Комиссии департаментов продолжали свою активную независимую деятельность, и французские закупщики лишь неоправданно взвинчивали цены иностранных поставщиков, по сути конкурируя друг с другом.

Тем не менее, артиллерийское управление под началом генерала Шарля Тума смогло достичь весьма впечатляющих результатов. На 17 сентября за пределами Парижа, Меца и Страсбурга у французов оставалось всего 6 батарей (5 — в Алжире). В распоряжении республиканских властей осталось только 13 из 21 полковых артиллерийских депо. Однако с 17 сентября 1870 г. по февраль 1871 г. на их базе были сформированы 162 батареи (включая конные и смешанные). С учетом закупленного за границей и двадцати батарей митральез новая армия получила 238 батарей (1404 орудия), в состав которых входили 46 тыс. человек и 42 тыс. лошадей[1006].

Однако дефицит опытных артиллеристов продолжал ощущаться, составляя к концу 1870 г. не менее 3 тыс. человек. В результате боевых действий были потеряны (не считая интернированных в Швейцарии) всего 86 орудий. Как отмечал сам Тума, несмотря на все усилия, в формируемых корпусах на 1 тыс. человек приходилось только два орудия. Это считалось явно недостаточным, с учетом того, что аналогичный показатель применительно к Рейнской армии был в два раза выше[1007].

Предпринимались также энергичные усилия по воссозданию парка митральез. В середине октября на заводе в Нанте оставалась одна-единственная батарея. Еще одну планировалось получить 25 октября и затем выпускать по одной в неделю. Фабрика Петена должна была поставить три батареи к 23-му и затем выпускать по три орудия в день. На складах оставалось также порядка 80 тыс. винтовок Шаспо, ежедневное производство которых на трех заводах можно было довести до 1 тыс. штук. Запас патронов для Шаспо составлял 7 млн штук, их производство силами 17 мастерских поначалу не превышало 3 млн в неделю, а затем еще больше упало из-за нехватки сырья[1008].

В Бурже, Тулузе, Тулоне и Бордо были организованы новые заводы по производству взрывчатки и боеприпасов[1009]. Это позволило вывести производство патронов для Шаспо в ноябре до 4 млн в неделю, 5 млн — в январе и 6,5 млн — к февралю. Помимо мощностей, задействованных под эгидой артиллерийского управления (они дали в течение войны 80 млн патронов), были широко задействованы также ресурсы флота и мастерские, организованные министерством общественных работ. К февралю 1871 г. первые обеспечивали 930 тыс. патронов в день, мастерские флота — 300 тыс. в день, министерства общественных работ — еще 400 тыс. в день, плюс частные заказы. Итого получалось почти 2 млн патронов Шаспо в день[1010].

К концу войны Делегация смогла также создать намного более эффективную и разветвленную службу военной разведки, нежели та, что действовала при Империи. Организация новой службы разведки была доверена инженеру Жозефу Кувино, занимавшемуся до войны гидрографическими работами. Встав во главе «бюро разведки», он в короткий срок сумел добиться немыслимой для Второй империи централизации в сборе информации о положении и численности немецких войск, поступавшей как от военных, так и от гражданских служащих. Сведения префектов и других представителей гражданской администрации, как правило, были неточны или прямо ошибочны, однако систематизация информации, поступившей из многих источников, давала удовлетворительные результаты и позволяла отслеживать перемещения противника. Командующие армейскими корпусами получали необходимые сводки о местоположении и составе немецких войск на регулярной основе.

В начале января 1871 г. Кувино было дополнительно принято решение о создании «корпуса регулярных разведчиков» майора Одуля численностью в 200 человек, призванных действовать в зоне боевых действий на территории шести оккупированных департаментов. Более глубокую разведку, следуя за противником на марше, должны были осуществлять 300 кавалеристов под началом командира эскадрона Вердаэля. Поток информации ежедневно перепроверялся и обобщался в докладе министру. Предметом особой гордости Кувино служила специальная таблица, где были графически представлены все немецкие полки и дивизии на французской территории, их примерная численность и количество орудий. Допросы пленных позволяли дополнить и актуализировать картину. Дополнительно анализировались немецкая, австрийская и русская пресса[1011].

Несмотря на свой откровенно импровизированный характер, новая служба успела достичь определенных успехов. Если верить Фрейсине, один из агентов Кувино действовал непосредственно в немецкой ставке в Версале, другому удалось в декабре 1870 г. выкрасть план осадных работ вокруг Парижа[1012]. Еще одной относительно успешной сферой деятельности стало разрушение телеграфных линий и путей сообщения в тылу противника, для чего было задействовано достаточно большое число агентов бюро, чтобы «достигать своей цели на более или менее длительный срок на множестве линий»[1013].

При этом с самого начала войны Францию охватила подлинная шпиономания. В ряде случаев, охотясь за «прусскими шпионами», крестьяне просто сводили давние счеты с неугодными. Случай подобного жестокого линчевания в одной из деревушек в департаменте Дордонь стал широко известен и привел к специальному расследованию[1014]. Правительство осуждало случаи самосуда, но своими распоряжениями о высылке немцев подливало масла в огонь подозрений. Это, впрочем, не отменяло того, что ряд прусских агентов действительно был изобличен и расстрелян в июле-августе 1870 г.[1015] Повальная шпиономания стала существенной проблемой для эффективной деятельности французской же разведки, что неоднократно констатировалось на официальном уровне. Эмиссары, отправлявшиеся из Тура с заданием действовать непосредственно среди немецких войск, из-за недостаточной координации в большинстве своем задерживались на французских же аванпостах[1016]. После содержания под стражей многие из них уже были непригодны для продолжения своих заданий.