Кто в дом не войдёт, не оставит в прихожей след.
Не пройдет на кухню, не выпьет со мною чай
И не спросит осмысленно (невзначай),
Как живу, как пишется, как вообще в душе?
Какие рифмы качаются на толедском ноже?
Какая боль подкрадывается тайком во сне?
Почему я всегда хожу на кладбище по весне?
Ведь зимой холоднее под снегом, в стылой земле,
И тёплое сердце лёд сжимает ещё больней,
До крови, которая видна поверх всех страниц,
На фото моих героев, во всех выражениях лиц
Один, пересекающий всю вселенную, шрам.
И тогда мне кажется, что стихи мои просто хлам,
Недостойный того, чтоб им набили подушку,
Положили рыжему ангелу под розовое ушко,
Где в его снах, раскрашенных солнцем и синевой,
Мы с сыном, держась за руки, вместе идём домой.
Нам улыбается небо и брови щекочет бриз.
Мой мальчик уйдёт наверх.
Я – вниз…
«Уехать в деревню, тихо…»
Уехать в деревню, тихо,
Чтобы не знал никто,
Подальше от смут и лиха,
Старое цапнув пальто.
Некую сумму денег надо.
Шашку на стену.
Белёный дом с парадным,
Бритву и пену.
Лермонтова взять стихи,
Другого не стоит.
За какие ж его грехи
Убили? Пустое…
Наутро вставать с рассветом,
Просить воды из колодца,
Совсем ни на что не сетовать,
Ни с чем не бороться.
Осенних цыплят считать,
Пить чай с имбирём.
Признавать или не признавать
Самозванца царём?
Идти в воскресенье в церковь
Маленькую, как прихожая.
Покаяться – слушал Меркьюри,
Все грехи подытожить.
Плакать о человечности,
Слёзы всегда легки…
Но не писать для Вечности!
Ни строки!
«Вот улица, где жили мы когда-то…»
И. Бродскому
Вот улица, где жили мы когда-то…
Я вспоминаю дом, деревья, даты.
Четыре дня безудержного рая,
Хожденья по рифмованному краю
Стихов и поцелуев, тем и нот.
Ночных огней упругий хоровод
И эхо от последнего «прости»…
Фрегат воспоминаний отгрустил.
Посаженный на цепь, он видит сны.
Его крыла опущенно-честны.
Лишь образы, не знавшие оков,
Всё рвутся к сердцу стайкой мотыльков.
И надо бы, не пробуя спасти,
Их раздавить, как бабочек, в горсти… 
