Андрей Белецкий – Язык и идеология: Критика идеалистических концепций функционирования и развития языка (страница 45)
Аналогичным образом могут распределять свои функции разновидности одного и того же национального языка, сосуществующие в рамках единой социально-коммуникативной системы. Таково, например, положение в арабских странах, где диглоссия национального языка привела к достаточно четкому разделению сфер использования двух его разновидностей – классической (литературной) и диалектной. При относительном постоянстве первой величины этого соотношения, общей для всего арабоязычного ареала, вторая, напротив, является переменной и варьируется от страны к стране или группе стран. Сферы применения классического арабского языка – религия (это прежде всего язык корана), классическая литература, театр, официальное делопроизводство и некоторые другие. В свою очередь диалект каждой страны служит обиходно-разговорной формой общения, хотя и проявляет тенденцию к превращению в национальное койнэ, обслуживающее некоторые сферы письменной речи, например, в печати.
Сочетание двух разновидностей национального языка и одного-двух западных языков, бытующих в конкретной стране со времен колонизации, делает весьма сложной модель функциональной дифференциации этих элементов единой социально-коммуникативной системы.
Национальный язык, точнее его литературная форма, и один из западноевропейских языков дополняют друг друга в официальном регистре, являясь коррелятами таких функциональных стилей, как стиль научной прозы, публицистики, официально-деловой речи, художественной литературы. При этом их соотношение все более меняется в пользу национального языка в силу официально проводимой политики арабизации всей общественной жизни. Неофициальный регистр, охватывающий сферу повседневного бытового общения, характеризуется преимущественным использованием той или иной диалектной разновидности арабского языка, который практически не испытывает здесь какой-либо конкуренции со стороны западноевропейских языков.
Совокупность общественных функций, выполняемых двумя и более языками (разновидностями языка) при двуязычии и многоязычии, покрывает объем таких функций, присущих национальному языку в условиях одноязычия. Вместе с тем объем выполняемых общественных функций не может не влиять на характер функционирования языковой системы, предопределяя особенности ее развития. Например, разрыв между объемом функций, выполняемых западными языками в официальном и неофициальном регистрах, который сохраняется в развивающихся странах до настоящего времени, явился причиной неравномерного развития функциональных стилей, обслуживающих эти регистры, что в условиях культурной разобщенности привело к различной стилистической стратификации западноевропейских языков в этих странах по сравнению с центральноязыковым ареалом.
Являясь преимущественно средством письменной коммуникации, конкретный европейский язык часто функционирует в развивающихся странах в своей наиболее устоявшейся форме, привнесенной еще колонизаторами, и практически лишен того воздействия, которое в обычных условиях оказывает на развитие любого языка живая речь. Изучение официальных и газетно-публицистических текстов на западноевропейских языках, принадлежащих маргинальным ареалам, дает основания некоторым исследователям говорить о так называемой административной манерности, проявляющейся в громоздком и даже архаичном синтаксисе, в употреблении высокопарной несовременной (точнее, немодной) лексики, в допущении плеоназмов, злоупотреблении гиперболой и т.д. и т.п. (см., напр.: Julliot, 1970). Местным авторам приписывают болезнь, некогда распространенную в бывших метрополиях: их упрекают в отсутствии подражания письменной традиции, сложившейся в центральноязыковом ареале в определенный отрезок времени под воздействием разговорной речи.
Конечно, дело вовсе не в «манерности», являющейся не причиной, а следствием изменений, отражающих уровень эволюции языка в конкретных социально-исторических условиях. Сама проблема изменений в западноевропейских языках, функционирующих за пределами бывших метрополий, вызывала и продолжает вызывать оживленные споры, в которых сталкиваются порой противоположные методологические концепции. Следует подчеркнуть, что изменения, затрагивающие все аспекты языковой системы, носят объективный характер и обусловлены особыми условиями существования языков. Их возникновение предопределено всем ходом эволюции языков с момента их закрепления на новых территориях. Многие специфические особенности, отмечаемые сегодня в языках бывших метрополий, возникли еще в колониальный период как реакция на новую действительность. Однако тогда их не замечали или просто игнорировали, не желая акцентировать языковые особенности колоний и таким образом способствовать какому бы то ни было их обособлению.
Не случайно до начала 60-х годов в зарубежной социолингвистике почти не находим работ, посвященных специфике западноевропейских языков в странах Азии и Африки. Перелом наступает с освобождением большинства этих стран от колониального гнета и вступлением их на самостоятельный путь развития. Именно тогда начинают появляться труды, в которых, наряду с языковыми проблемами развивающихся стран, исследуются особенности языков бывших метрополий в этих странах.
Если сам факт изменений является общепризнанным и ни у кого не вызывает сомнений, то подход к его толкованию обнаруживает две характерные точки зрения. Согласно одной из них (ее обычно называют «ригористической»), необходимо искоренить все местные особенности западноевропейских языков, функционирующих за пределами центрального ареала, и обеспечить стабильность единой для всех ареалов центральноязыковой нормы, главным образом, через системы образования и средств массовой информации. Сторонники такого ортодоксального взгляда на положение вещей, а их на Западе большинство, выступают за то, чтобы деятельность по нормализации западного языка проводилась исключительно на его родине, т.е. в бывшей метрополии, и отказывают бывшим колониям в праве иметь и разрабатывать свои собственные нормы этого языка. Главным доводом в пользу такого мнения обычно выдвигается необходимость поддержания взаимопонимания между представителями различных этносов, говорящих на одном западном языке. В качестве примера приведем цитату из Трудов коллоквиума (Actes du solloque sur les ethnies francophones, Nice, 1971) на тему «Французский язык во Франции и за пределами Франции», который состоялся в 1968 году в Ницце. На странице 96 читаем:
«В бывших африканских колониях, если этого не остеречься, французский язык может довольно быстро деградировать и глубоко дифференцироваться. Эта опасность сравнима с судьбой, которую познал латинский язык в конце существования Империи. Эти страны сильно нуждаются во внешней норме… Какой норме? Можно ли предложить здесь что-либо другое, кроме французского языка Франции? Сама история французского языка, большая численность французов, культурная роль Франции не оставляют другого выбора».
Как видим, в довольно острых выражениях смешивая разные исторические эпохи, предлагается единственный путь развития языка за пределами центрального ареала – строгая ориентация на нормы бывшей метрополии. Всякое культивирование местных особенностей объявляется опасным. Заметим, что такого рода рекомендации вступают в методологическое противоречие с вышеупомянутой теорией «вестернизации», постулирующей возможность воздействия на национальные языки развивающихся стран самих носителей этих языков с целью приближения их к западным языкам. В отношении же последних отрицается возможность проведения языковой политики непосредственно теми развивающимися странами, в которых используются эти языки. При этом обычно приводится тезис «о невозможности языковой политики» Ф. де Соссюра, который вслед за младограмматиками исключал всякую возможность планирования языкового развития, полагая, что язык, видоизменяясь во времени, вместе с тем не может изменяться под воздействием людей, на нем говорящих.
Несостоятельность объективно-идеалистической концепции Ф. де Соссюра была вскрыта советскими учеными, и в частности Л.П. Якубинским, еще в 30-е годы. Критика аналогичных идей в языкознании нашего времени с позиций диалектико-историко-материалистической методологии дана в книге Р.А. Будагова, где, в частности, указывается, что вся современная культура, в том числе и культура языка, становится все более и более результатом сознательной деятельности человека и что концепция жесткой автоматической структуры языка противоречит человеческой природе языка и его социальной функции (см.: Будагов, 1978, 179).
Несмотря на то что сама история формирования и развития общенародных языков опровергает тезис о невозможности языковой политики и языкового планирования, многие представители зарубежной социолингвистики берут его на вооружение и применяют в новых обстоятельствах с тем, чтобы доказать, что языковая политика развивающихся стран в отношении бывших колониальных языков, направленная прежде всего на их демократизацию, будто бы ставит под угрозу сам факт объективного существования этих языков.
Совершенно очевидно, что и теория «вестернизации» национальных языков, и концепция «объективности существования западных языков» при всей несхожести внешних методологических установок имеют одну и ту же внутреннюю подоплеку – навязать развивающимся странам собственные рецепты языкового строительства, не имеющие ничего общего с их целями, сделать их пассивными исполнителями языковой политики западных стран. Так принципиальная непоследовательность в вопросах методологии оказывается вполне последовательной политической линией.