Андрей Баранов – Средневолжские хроники (страница 10)

Воспоминания о питерской встрече продолжали будоражить воображение, бурный эпистолярный роман с Машей был в самом разгаре, поэтому общение с Натой казалось Павлу чисто дружеским.

Молодость постоянно расставляет людям ловушки. Когда кровь кипит, а гормоны кружат голову, очень трудно отделить то, во что хочется верить, от того, что происходит на самом деле.

А на самом деле день ото дня Павел и Ната становились всё ближе. После репетиций и концертов он часто провожал её домой. Они шли пешком от института до её дома сначала по ворохам опавших листьев, потом по первой ноябрьской пороше и, наконец, по тропинкам, расчищенным дворниками в снежных завалах. Снег искрился в свете уличных фонарей, напоминая огни городов, как они видятся из окна самолёта. Ната надела белую мохнатую шубу и в этом наряде была похожа на белого медведя. Она была смешной и трогательной в этой своей медвежьей шубе. Во время ежедневных прогулок они много разговаривали. Павел рассказал Нате о Маше, а Ната ему о Проше, которого она ждала из армии.

– Давай будем беречь друг друга для своих любимых, – предложила Ната.

– Давай! – радостно согласился Павел.

Молодость легко даёт обещания и так же легко их нарушает. Если бы мы выполнили все обещания, данные самим себе и другим в пору нашей юности, наверное, наша жизнь сложилась бы совсем по-другому. Но молодость – клятвопреступница, и мало какие клятвы и обещания были нами действительно выполнены. Так случилось и с нашими героями.

Как-то раз под Новый год они оказались недалеко от дома Наташиной бабушки. Взглянув на знакомый сталинский дом, Павел вспомнил трагичную историю их дискуссионного клуба, и, глубоко вздохнув, сказал:

– Надо же, и трёх месяцев не прошло, а кажется, лет сто – не меньше!

– Давай, зайдём, – предложила Ната.

– А как же бабушка?

– Она всё ещё болеет, – ответила Ната, направляясь к подъезду.

Они вошли в квартиру. Всё здесь – и зелёный абажур люстры, и большой круглый стол в середине, и пианино в углу – напоминало о триумфе и последовавшей за ним катастрофе, но молодость быстро заживляет раны. Сейчас Павел смотрел на место их первого и единственного заседания, как смотрит ветеран на поле боя, где он пережил и восторг атаки, и страх смерти, и боль тяжёлого ранения, но ему всё равно приятно вспомнить своих друзей, медсестру, в которую он был влюблён, да и просто то, что всё это произошло в его жизни.

– А помнишь, а помнишь, – стали перебирать они общие воспоминания и сами не заметили как оказались совсем близко друг к другу, потом их глаза встретились, и в глубине глаз девушки Павел увидел какой-то скрытый призыв, смысла которого он ещё не мог до конца понять.

Здесь уместно сказать, что, несмотря на свои двадцать лет, Павел всё ещё оставался девственником. И это было несколько странно, поскольку, вопреки строгой советской морали, молодёжные нравы в восьмидесятые годы прошлого столетия не отличались излишним пуританизмом.

В Советском Союзе мало говорили о сексе. Можно сказать, вообще не говорили, если иметь в виду официальное искусство, образование, газеты и телевизор. Краткий курс полового ликбеза проводился только для подавших заявление в ЗАГС, но и этот суррогат сексуального просвещения часто игнорировался излишне скромными молодожёнами. Родители, впитавшие в себя общий дух пуританской морали, тоже не особо откровенничали с детьми.

Молодые люди оказывались в очень сложном положении, когда пробуждающееся половое чувство искало выхода, но не могло найти из-за недостатка информации. Пробел в знаниях заполняло общение со сверстниками и старшими товарищами – половое просвещение стало своеобразной разновидностью молодёжного фольклора, в котором ценные для жизни сведения передавались, как когда-то народные сказки, из уст в уста. Ходили в молодёжной среде и письменные источники вроде американских затёртых до дыр «Плэйбоев» или перепечатанной на машинке «Кама-сутры» со старательно переведёнными чёрной тушью изображениями сексуальных поз.

Но беда в том, что повышенный интерес к вопросам пола казался Павлу чем-то зазорным. Он бежал от слишком откровенных разговоров на сексуальную тему, отказывался от засаленных листков самиздатовской «Кама-сутры», ему были ближе советы Максима Горького и Николая Островского не поддаваться зову плоти, а бороться с ним изнуряющими физическими нагрузками. Следуя советам классиков, Павел активно занимался спортом: бегал кроссы, гонял на велосипеде, плавал в бассейне, играл в баскетбол; в стройотряд он записался тоже во многом для того, чтобы летом не поддаваться расслабляющей праздности.

Но, если честно, повышенные физические нагрузки помогали мало. Во сне случались ночные поллюции. Иногда сексуальное напряжение возрастало до такой степени, что приходилось мастурбировать, за что он потом долго себя ругал, считая онанизм стыдным и недостойным комсомольца занятием, и тем не менее, снова и снова прибегал к нему, потому что в борьбе духа и физиологии в большинстве случаев побеждает физиология, если, конечно, не иметь в виду великих аскетов и святых.

Так Павел мучился со своей проблемой, а вокруг ходили девушки, многие из которых готовы были принять участие в её решении. Павел отлично это понимал, но вместо того, чтобы попытаться сблизиться хотя бы с одной из этих девушек, он избегал их.

Все девушки в его сознании разделились на две большие группы: в одну попали прекрасные и недоступные, достойные лишь платонической любви (к их числу, безусловно, принадлежала и Маша), а в другую – весёлые и открытые, дразнящие своей возможной доступностью, но именно поэтому отвергаемые Павлом.

А половое напряжение всё настоятельнее требовало выхода, и сейчас, стоя лицом к лицу с Натой, он читал в её глазах тот страстный призыв, который давал надежду на невозможное счастье. Но что делать дальше? Ему было это неизвестно, он чувствовал только, как напрягся и вздыбился его член, упёршись в плотную ткань брюк.

Ната приблизила лицо к его лицу и нежно охватила его губы своими, он почувствовал её язык у себя во рту, и это было такое острое и мучительное наслаждение, от которого он, как ему показалось, улетел в какие-то иные миры. Она взяла его за руку и повела за собой в тот коридор, который оставался для него до последней минуты неизведанной территорией.

Коридор оказался узким и тёмным. Из него куда-то вели две двери. Ната толкнула одну из дверей, и они очутились в маленькой тёмной комнате с высоким окном и большой деревянной кроватью посередине. За окном светил уличный фонарь, освещая комнату тусклым золотистым светом. В свете фонаря кружились большие белые снежинки, похожие на медлительных сонных мотыльков.

Световое пятно от уличного фонаря, расчерченное теневыми линиями от оконной рамы, лежало посередине кровати, а остальные части ложа, как и углы комнаты, терялись в густом сумраке. Лицо Наты и её большие распахнутые глаза светились в полумраке. Она сбросила вязаный кардиган, стянула через голову сначала блузку, а затем и шерстяную юбку, сняла полушерстяные колготки и осталась перед Павлом только в белых узких трусиках и бюстгальтере. Павел был ослеплён мерцанием её юного девического тела.

Ната легла на покрывало, и в свете уличного фонаря он увидел её всю – каждую ложбинку, каждую родинку. По телу пробегали волны мелкой дрожи, как будто девушка немного замёрзла, и ему захотелось скорее накрыть её собой, войти в неё, раствориться в ней, исчезнуть, умереть…

Глава 5

С тех пор бабушкина квартира стала местом их тайных свиданий.

В день, когда нужно было поливать цветы, Ната и Павел отправлялись туда после занятий. Ехали в одном трамвае, но в разных вагонах. Шли до дома порознь. Ната первая заходила в квартиру, он минуты через две-три. Эту конспирацию они придумали, чтобы соседи ничего не заподозрили и не поведали об их встречах родителям. К счастью, была зима, и любопытные старушки не дежурили на лавочке у подъезда. Чаще всего в это дневное время подъезд был пуст, а если кто из соседей попадался Павлу навстречу, он демонстративно проходил мимо конспиративной квартиры, поднимался на пол этажа выше, дожидался пока внизу хлопнет подъездная дверь, а затем быстро возвращался на второй этаж и проскальзывал в их убежище.

Остальное время они тоже были вместе – на занятиях, на репетициях, на концертах, в кино, на дискотеке – но там вокруг них всегда были люди, и только здесь они безраздельно принадлежали друг другу.

На зимних каникулах ездили с агитбригадой по сёлам области. Павел пел и играл на гитаре, Ната читала стихи и юморески, заполняя время между номерами. После концертов обычно устраивались застолья, где Павел снова играл, но пели уже все вместе, да и гитарист он был не единственный, и баян в их агитбригаде тоже имелся. Застолья проходили шумно и весело, но влюблённые не особенно веселились, потому что мечтали скорее вернуться в свою тайную квартирку, где они могли бы побыть, наконец, вдвоём.

Однако пока они ездили на своём маленьком ПАЗике по ухабистым замёрзшим дорогам, ночевали в холодных клубах или в районных гостиницах с ржавой раковиной в номере и тараканами по углам, бабушке стало лучше, и она перебралась обратно к себе. Ната радовалась за здоровье бабушки и в то же время огорчалась, что встречаться стало негде. К Павлу домой она почему-то категорически не хотела идти, а у неё дома был младший брат, который приходил со школы гораздо раньше, чем она из института.