Андрей Ашкеров – Високосный век. Социальная эпистемология мирового кризиса (страница 4)

Отказ от «библейского проекта» выступает тем вариантом неофициальной истории, который закрывает доступ к множеству исторических альтернатив во славу официальной истории. Этот отказ предполагает принятие за чистую монету всего, что хотел бы представить как своё достижение сам «библейский проект». Такого рода «неофициальное» признание через отрицание во сто крат эффективнее и лучше любого официального признания, которое с самого начала предполагает сомнения (в том числе, на уровне почти пропавшей сегодня научной полемики).

Подвергнутый очень аккуратному и избирательному отрицанию, «библейский проект» сам оказывается в положении официально признанной альтернативной истории. Другие версии альтернативной истории, а заодно и любой шанс на инставрацию, вытесняются при этом в рамках хорошо знакомого принципа отчуждённого первородства. Само отчуждённое первородство по ходу дела превращается в наиболее привлекательное воплощение «запретного плода» (который именно в силу своей запретности оказывается буквально «обязательным к употреблению»).

Всё это сопрягается с ситуацией, когда массовые бедствия (включая террористические атаки, климатические катастрофы, пандемии, голод, вооружённые столкновения) находят необычайный резонанс с расширением и упрочением управленческих контуров. На подобном фоне трудно не допустить мысли о том, что все эти бедствия давно (если не сказать, «с самого начала») выступают функцией некой чрезвычайной власти, абстрактный характер которой не укладывается в мерки никакой человекосоразмерности (включая предельно абстрактную мерку человеческого, которая была задана эпохой Просвещения). То, что сама человекосоразмерность никогда не была соразмерной себе, больше не служит объяснением, но, напротив, рождает дополнительные вопросы.

Ответом на них могло бы служить нечто подобное откровению, но откровение оказывается возможным только в форме ностальгии, которая подменяет живое меняющееся прошлое живучими призраками, часто – с установками на агрессию. Другим проявлением откровения могло бы стать понимание того, что, независимо от общества и религиозной системы, откровение было результатом очередного единства технологий и институтов. Данное единство являлось настоящим источником общезначимости, принимавшейся за общезначимость религиозного откровения.

Увы, подобное откровение сводится лишь к отмене самого откровения. Подобный диссонанс самым непосредственным образом сказывается на технологиях, сразу промышленных и гуманитарных. Они попадают в ситуацию перегрузки, когда открытые в них почти «божественные» функции старых времён оборачиваются не менее восторженными надеждами по поводу «божественности» их роли в будущем. Неистовость преклонения перед техникой, в особенности, выражаемой через метафору цифрового разума, оборачивается не столько новым идолопоклонством, сколько апофатическим богословием, замешанным на культе Возвышенного, культе невыразимого.

Под видом искусственного интеллекта в технике обнаруживают те ресурсы, которых в ней нет, однако сама возможность этого аккумулирования ничто оказывается главной прерогативой технической инфраструктуры. В результате, она заслуживает не только восторги по поводу её мессианства, но и деловитую уверенность в том, что она, подобно богу протестантов, никогда не подведёт тех, кто не позволяет себе подводить её.

Проблема только в том, что апофатическое богословие, которое выступает контрабандным продуктом старой античной софистики, неотличимо от атеизма, сопровождающего «гибель богов», снабдивших себя слишком большой порцией ничто. Апофатическое богословие и атеистическое мировоззрение просто выражают разные оттенки отношения к одной и той же группе обстоятельств. Оптимизм апофатиков выступает продолжением пессимизма атеистов (и наоборот), причём критерии пессимизма и оптимизма в данном случае, как и всегда, подлежат постоянной инверсии.

С проблемой первородства связана тема реставрации. Причём именно в аспекте реставрации уловки подменённого первородства достигают особой изощрённости. К примеру, реставрация определённой династии оборачивается тем, что её потомки, вновь обретя власть, не просто наследуют предкам, но занимают их место. Маркс находил амплуа местоблюстителя комическим, что позволило ему в «XVIII брюмера Луи Бонапарта» писать об политической судьбе своего героя как о превращении трагедии в фарс. Однако в этом фарсе обязательно будут присутствовать элементы трагедии. (Метамодерн стремится монополизировать смешение этих жанров, но вне всякой монополии подобное смешение существовало задолго до него.) Наличие трагических вкраплений в фарсе обусловлено не только с тем, что трагедия обеспечивает историю сюжетами. Речь о том, что вернувшиеся на трон представители династии действуют так, как если бы они были бы больше своими предками, чем были сами эти предки. Предки олицетворяются потомками-реставраторами ровно в той степени, в какой лишаются своей прежней роли (и даже самого прошлого как «места жительства»).

То же самое относится к любым социальным группам, которые оказываются в положении тех, кто должен быть таким же, как их предшественники, «только лучше». Вольно и/или невольно они также превращаются в спекулянтов социального первородства. Эта известная проблема никогда ещё не приобретала такую остроту, как с началом новейших эпидемий. Последние связаны не только с радикальной «медикализацией» общества (которая «на законных основаниях» превращает граждан в «пациентов»), но с управлением циклами смены местоблюстителей, не говоря уже о подборе кандидатов на эту роль.

Любопытно, что предыдущий тестовый апокалипсис, символично датированный оруэлловским 1984 годом, был, как известно, связан с эпидемией СПИДа. Самой пострадавшей и самой стигматизированной в результате всех этих событий группой были геи. От чего именно они массово вымирали в те годы, от болезни (какой?) или лечения, вопрос особый, но так или иначе они стали главной жертвой. Причём жертвой в первую очередь физической, а потом уже символической, при всей взаимосвязи обеих ролей. Спустя тридцать лет это обернулось тем, что следующее поколение бывших жертв официально стало на Западе общественным авангардом и новым пролетариатом. Уже под именем «ЛГБТ».

Если рассуждать в логике цинического разума, нынешний успех – аналог воскресения, причём воскресения в социальном смысле. При этом настоящая жертва связна именно с тем, что утрачивается при воскресении (для простоты: что от человека-Христа исчезло в воскресшем Христе-боге?). До настоящих жертв не докопаются уже самые дотошные археологи социальности. Однако именно эти жертвы были принесены нынешней политической инфраструктуре с её «зелёной» повесткой и лозунгами толерантности, войнами во имя мира и борьбой глобального против универсального. Увы.

Впрочем, речь не о них, не о жертвах, а об экстраполяции всего этого расклада на второй тестовый апокалипсис, теперь уже ковидный. Его жертвами, опять же, в первую очередь физическими, а потом уже символическими (при всей условности деления) стали старики. Так называемые граждане 65+. Приведёт ли это лет через двадцать пять – тридцать к культу новой геронтократии, когда новые старики, дети погибших в ковиде, станут некой ведущей и направляющей силой общества? Вполне возможно, что да. К тому же, не исключено, что в своё время это будет единственный способ сделать что-то с совсем уж истончившейся связью времён (что, впрочем, не исключает трогательного союза геронтофилии с педофилией, который может сильно поменять ситуацию с общественными нравами).

Примерно такую же роль в брежневские времена играло поколение ветеранов, воплотившее нечто среднее между патриархальным советом старейшин и современным гражданским обществом. В случае с Россией, этот выбор может стать вполне логичным, ибо к моменту его совершения в роли старших окажется поколение семидесятников, сформированное травмой распада СССР. Как видим, практика отнятого первородства никуда не делась, несмотря на все декларации о завершении «библейского проекта». Напротив, судя по всему, эта декларация выступает ставкой в продолжении «библейского проекта» посредством систематического отказа от «библейского проекта».

Относительную рукотворность тестовых апокалипсисов показывает и то обстоятельство, что на их фоне осталось незамеченным то, что воплощало даже не знамение апокалипсиса, а апокалиптический эксцесс в миниатюре. Речь, в частности, о таких события, как гибель нью-йоркских башен-близнецов (11 сентября 2001 года); усыхание Мамврийского (Троицына, Авраамова) дуба (февраль 2019 года; пожар в Соборе Парижской богоматери (Нотр-Дам-де-Пари) (15-16 апреля 2019 года); а также одновременное присутствие на папском престоле двух пап (один из которых, Бенедикт XVI, с 28 февраля 2013 до момента своей смерти 31 декабря 2022 года находился на покое, а второй, Франциск, несмотря на избрание 13 марта 2013 года, с определённой точки зрения находится в положении «исполняющего обязанности Папы Римского»).

Не вдаваясь в сильную детализацию, отметим, что каждое из перечисленных явлений связано друг с другом. Одновременно каждое из перечисленных явлений воплощает определённую веху, которую должна была заменить (и уже заменила) другая веха. Иными словами, перед нами всё тот же казус украденного, подменённого или попросту преданного забвению первородства. Увы, исследование всего этого не только не стало достоянием гуманитаристики, но даже не было отдано на откуп литераторам, избранная часть которых (как, например, Дэн Браун) ещё недавно имела возможность обсуждать некие животрепещущие проблемы гуманитарного знания, прикрывшись формой бульварного романа8.