Андрей Ашкеров – Високосный век. Социальная эпистемология мирового кризиса (страница 3)

Пересечение религии Древнего Египта с религией иудаизма служит достаточным свидетельством для того, чтобы отдавать себе отчёт в том, что роль «добродетельного человека», скроенного по образу и подобию агнца, служит ролью идеальной жертвы. Как и любая жертва, идеальная жертва такой модификации никогда прямо не называется жертвой, но не имеет никаких других характеристики, кроме тех, что связаны с тотальной зависимостью от функций в сюжете (ход которого от неё никак не зависит). Известный спор о разнице между поведением и действием разрешается в данном случае через переименования поведения в действие. Апелляция к добропорядочной миссии агнца выдаётся за одно из самых древних определений человека. Однако, если говорить о древности, это, скорее, одна из самых древних гуманитарных технологий.

Данная технология основана на принципе, в соответствии с которым божество, создающее мир из ничто (или думающее, что оно его создаёт), измеряет масштаб созидаемого перманентной возможностью приравнять к ничто человека. Возможность такого рода уравнения соотносит любые творения с иерархией по отношению к человеку, в рамках которой божество выступает самим собой только ценой обнуления человека, который, в свою очередь, способен обнулять себе подобных, на чём строится соответствующий тип общественной иерархии. Принудительное закрытие «библейского проекта» не отменит ни эту иерархию, ни, тем более, порядок вещей, который её воплощает.

Соответствующий тип идентичности ведёт отсчёт с жертвоприношения Авеля, который, принеся в жертву Б-гу ягнёнка, сам согласился с ролью Его жертвы. Равенство перед историей равносильно равенству перед непереносимым и потому недоступным ликом божества. На поверку, по-настоящему непереносимым здесь является то, что даже самое древнее откровение оборачивается технологией (что было бы красиво назвать современным откровением, если бы сама технология не подталкивала бы себя так называть).

Добавим к этому, что полномасштабная версия известного текста Ветхого завета выступает переводом с греческого, который был создан в Александрии по приказу Птолемея I и именуется «Септуагинтой»6. С этой точки зрения, те, кто выступают сторонниками закрытия «библейского проекта», оказываются сторонниками ликвидации «александрийского проекта». Они попадают в один ряд с легендарными ликвидаторами библиотеки Александрии, уничтожившими то, о чём, скорее всего, не имели никакого понятия.

Угроза, нависшая на «александрийским проектом», исключительна потому, что город Александра Македонского был последней в «западном» мире попыткой вернуться к дворцовой социальности, элементами которой была не только упомянутая библиотека, но и Мусейон, представляющий собой нечто среднее между мультимедийным центром и древним храмом. Выступивший прообразом современных городов, организованных вокруг плоского места, вытеснившего формы жизнедеятельности, олицетворяемые дворцом, город-община оказался на периферии Александрии, превратившись нечто вроде анклава или даже гетто.

Закрытие «александрийского проекта» под видом закрытия «библейского проекта», с большой вероятностью, означало бы окончательное расставание с дворцовой социальностью как принципом организации общественной жизни по принципу многомерной структуры. Иными словами, это означало бы неизбежно прощание с порядком, который поддерживается единством, а не противопоставлением надорганического, органического и неорганического уровней жизни, а также признанием всех тех нечеловеческих соучредителей общества (богов и мертвецов, животных и растений, природных объектов и сверхъестественных сил), которые рано или поздно изгоняются городом-общиной.

И ещё кое-что о закрытии «библейского проекта». Сторонники этого проекта всячески хотели представить его гарантией того, что история строжайшим образом подчиняется хронологии (какую бы последовательность та ни предполагала). На поверку оказывается, что принцип хронологии, транслируемый «библейским проектом», связан с перетасовкой и подменой её звеньев. Хронологическим становится в точности то, что не совпадает с хронологией.

Получается это в силу того, что библейская модель истории строится на принципе купленного (и, соответственно, проданного) первородства. Иаков и Исав, с которыми связан этот сюжет, выглядят как заново появившиеся на авансцене (реинкарниовавшие?) Авель и Каин. Всё происходит, как будто бы Авель вернулся (воскрес? возродился?) с тем, чтобы изменить свою участь. Несмотря на то, что Иаков с Исавом – близнецы, они не похожи друг на друга, в том числе, не похожи внешне. Исав космат, зооморфен и вполне может напоминать неандертальца, Иаков, напротив, гол, лишён зооморфности и соответствует облику Sapiens Sapiens. При этом, подобно Авелю, Иаков является младшим братом, но, в отличие от Авеля, не хочет признавать это своей участью. В истории Иакова есть несколько заметных странностей.

Во-первых, это тема пяты, пяты Исава, которую хватает Иаков в процессе родов (аналог Ахиллесовой пяты, которая становится пятой Исава?). Хватая за пяту Исава, Иаков следует за ним и использует его как буксир. Однако само имя «Иаков» переводится как «пята», «последователь» или «след» (связанная с проблематизацией «следа», грамматология Ж. Деррида выглядит, с этой точки зрения, как апология пророка Иакова). Иными словами, способность оставить след и, в то же время, следовать за Б-гом, с самого начала передаётся от старшего брата к младшему, что предопределяет отчуждение первородства уже с момента рождения братьев. (Тот же мотив присутствует в мифе о двенадцати священных животных буддизма, когда Крыса переплывает водную преграду на спине у Быка, но, в результате, попадает на встречу с Буддой раньше, чем Бык.)

Во-вторых, это тема борьбы с Б-гом и труднообъяснимой победы Иакова над Ним (после чего сын Ревекки и Исаака получил новое имя – «Израиль»). Эта победа, по сути, соотносит нас с другой версией сюжета, знакомого грекам как «борьба Зевса с Тифоном», в ходе которой первый также лишался своих сухожилий, возвращённых только при помощи Мойр. При всём сходстве коллизий результат противоборства Иакова с Б-гом намного более успешен, чем результат аналогичного противоборства Тифона с Зевсом, закончившегося поражением Тифона. Правда, в отличие от Зевса, Б-г (или ангел) лишается в ходе борьбы не всех своих сухожилий, а только сухожилий бедра (что фиксируется потом в запрете на употребление в пищу бёдер поедаемых животных).

Фактически, победа Иакова означает посягательство на право первородства уже не в отношении старшего брата, а в отношении демиурга, творца или, по крайней мере, его представителя на Земле. Своей победой Иаков недвусмысленно выражает притязания на то, чтобы, если не занять место Б-га, то, по крайней мере, проверить его возможности, очертить их границы (что, вполне вероятно, не всегда под силу и самому Б-гу). Но даже при условии, что эти притязания остались бы невыраженными, сам факт покупки первородства уже является попыткой посягнуть на юрисдикцию творца или того, кто себя за него выдаёт (обе роли могут сливаться до полной неразличимости)7.

Эта странная притча, как минимум, скрывает под собой радикальную религиозную реформу. Вполне возможно, ход этой реформы был связан с перестановкой (и/или заменой) внутри пары божеств, организованной в рамках связки «отец – сын». Подобная перестановка, в свою очередь, сама могла выражать захват и присвоение определённой религиозной системы в рамках той практики, которая у древних римлян получила название эвокации.

Эвокация заключалась в переманивании (ради военных целей) божественных патронов осаждаемых войсками территорий. Бывшие подопечные переманенного патрона как раз и берут на себя роль отлучённого от первородства (и сопутствующих ему привилегий) «старшего брата». Новые обладатели первородства рассматривают себя как избранных детей вновь обретённого божества, стремясь извлечь все возможные преимущества, причитающиеся к этой почётной роли. Бывшие «старшие» превращаются в «младших», бывшие «младшие» делаются «старшими».

То, что происходит «внизу», скорее всего, имеет довольно строгое соответствие с тем, что происходит «наверху». Смена реципиентов функций божественной пары «отец – сын» совпадает с тем, что происходит перераспределение, а следовательно, видоизменение самих этих функций (которые могут преобразиться до полной неузнаваемости). Поэтому стоит ограничить поиск строгих «персональных» соответствий между Яхве и Аммоном, Яхве и Атоном, Яхве и другими божествами. Речь не о «персональности» божества, а о народе, который, монополизируя эту «персональность», воплощает свой способ действия.

Вряд ли стоило бы фокусироваться на этой, казалось бы, сугубо религиоведческой проблеме, если бы принцип отнятого первородства не был бы положен в основу всей конструкции мировой истории.

Поддерживаемая, на первый взгляд, безупречно организованными, стройными и устойчивыми хронологиями, данная конструкция покоится совсем не на них. Она покоится на незаметной подмене звеньев и целых «цепочек» происходящего, которая именно в наши дни неожиданно стала достоянием широкой публики, озаботившейся «эффектом Манделы» (в чём апологеты хронологического разума усмотрели чуть ли не проявление коллективной деменции). Другим выражением тревоги по поводу истории, держащейся на подмене истории, выступает массовый запрос на исторические альтернативы, начиная с вполне обоснованных версий и заканчивая откровенным масскультовым фэнтези (которое, впрочем, часто выглядит не менее правдоподобно, чем незатейливый «картонаж» официальной истории).