Андрей Архипов – Поветлужье (страница 69)

– Коли согласны будете на одиночный бой, то эти вои, да и другие, что без памяти в кустах лежат, живы останутся. А возьмете победу надо мной, – продолжал стоящий перед строем ратник, – так… с радости такой и остальное у вас пойдет как по маслу.

– Дозволь, воевода, мне с ним силами помериться, – донеслось от тех, кто стоял прямо перед полуголым воином.

Дождавшись кивка согласия от предводителя, от строя отделилась плотная кряжистая фигура, чей обладатель был украшен шрамом, тянувшимся от правого глаза вниз по всей щеке. Подойдя вплотную к стоящему, он упер руки в боки, предварительно закинув меч в ножны, а щит за плечо:

– Я буду с тобой ратиться. Отпусти воев наших.

– Иваном звать меня, – не обратив внимания на неприязненный тон подошедшего, представился стоящий перед строем воин. – Дозволишь ли меч прежде взять да кольчугу накинуть?

– Дозволяю… Онуфрием меня люди зовут, – процедил тот.

– Доброе дело, когда по чести все проходит, Онуфрий. Однако отзови пока ваших воев от яруги той. Ноги переломают, пока через бурелом перебираются, да на стрелы наши нарваться могут.

– О других неспокоен? О своей душе бы помыслил, коли есть она у тебя, нехристь. Минута-другая – и представишься своему богу… – Однако при этом Онуфрий поманил кого-то из строя, и тот филигранно засвистел, отзывая воев, ушедших в обход переяславцев по дну заваленного деревьями оврага.

Иван тоже махнул рукой своим людям, которые тут же отпустили плененных воинов, а из кустов через некоторое время показался отяк, тащивший кольчугу и меч для своего командира. Полусотник же расстегнул небольшой кармашек на своих штанах и достал оттуда нательный крестик. Затем поцеловал его и, надев на шею, перекрестился.

– Остальные двое ратников ваших в кустах связанные лежат без памяти. Живы оба, но оглушенные. Крест целую на том.

Онуфрий ошарашенно посмотрел на осеняющего себя крестным знамением воина, но спустя секунду взгляд его упал на принесенный меч, и лицо сразу исказилось злобой, а речь наполнилась шипением:

– Откель сей меч, паскуда?..

– Меч сей подарок мой от воеводы нашего, – махнул Иван рукой за спину. – Это он с вами пытался говорить, пока его стрелой не угостили…

Онуфрий потянул с себя шлем с полумаской, прикрывающей глаза, обошел полусотника, пару секунд вглядывался в стоявший ряд переяславцев и наконец охрипшим голосом прокричал.

– Ты ли это, Трофим Игнатьич?

– Я, – донеслось через несколько мгновений в ответ. – Никак ты, Онуфрий? Не признал поначалу… Гляжу, ты шрамом обзавелся?

– Погодь, десятник… С чего это ты с бесерменами вместе стоишь? Али купили тебя с потрохами?

– Окстись, Онуфрий! Пошто напраслину на меня возводишь? Али не знал ты меня более десятка лет?

– Не про меня речь, Трофим Игнатьич! – взволнованно прокричал тот, глядя на подходящего и откинувшего личину переяславского воеводу. – Воям нашим скажи, пошто в рати твоей все в бесерменских кольчугах, да отчего лодья ваша среди прочих других татьбу разбойную нынешней весной учиняла на Волге? Опознали ее…

– Лодью ту мы с боя взяли, Онуфрий, как и другие две. Несколько седмиц назад, так же, как и кольчуги сии. Побили мы бесермен тех, кои буртасами оказались и на нашу весь напали. Среди нас других переяславцев увидишь, да и братан твой, Данила, тут же. Вон на дереве, с самострелом, – повернулся и ткнул рукой назад Трофим. – Шлем содрал, стервец, рукой машет, а доспех тот же, о коем ты баял. Остальные же средь нас из тех отяков, что били бесермен вместе с нами. Видоками вся весь пойдет и полоненные тати. Ну, здрав будь, Онуфрий? Два года не виделись, как недалече от Суздали расстались мы…

Тот со внезапно заблестевшими глазами оглянулся назад на своего воеводу.

– Голову свою кладу на подтверждение всех слов его…

Суздальский воевода, судя по его виду, знавший все про переяславцев и их прежнего десятника, лишь махнул рукой, распуская строй уже расслабившихся воинов, и огорченно покряхтел, отвернувшись к реке.

– И ты здрав будь, Трофим Игнатьич… – Две брони стукнули друг о друга, принимая в объятия старых друзей.

Полусотник же с такой грустью стал разглядывать оказавшуюся ненужной кольчугу и поддоспешник, что можно было подумать, будто он сожалеет о пропущенной драчке.

– Не знаю, как и виниться теперь пред тобой, Трофим Игнатьич. – Суздальский сотник Василий Григорьевич вытер свои седые усы после последней капли медовухи, небольшую плетеную бутыль которой он достал из своих пожитков и пустил по кругу воинов, сидевших возле костра. – Мы и помыслить не могли, что кто другой, окромя бесерменов проклятущих, на этой лодье быть мог. Приметная эта лодья – змей носатый с рогатой головой на носу ее… забыл как прозывается сие чудище, но рог один отломан. И речь ваша нас не смутила: знали мы, что владеют ею эти тати не хуже нас. И ратник мой стрелял в тебя, ибо мниться мне стало, что бесермен поганый речью своей смутить нас желает. Кабы не твой ратник… – сотник посмотрел на Ивана, – то пролилась бы кровь безвинных по моему недомыслию.

Трофим незаметно покосился на Ишея, стоящего в сторонке с переяславцами, и глянул на своего полусотника. Тот чуть повел головой, обозначая намеком отрицание. Мол, не стоит сейчас выставлять на вид их кормчего: себе дороже выйдет.

– Полусотник это мой, Василий Григорьевич, – ухмыльнулся Трофим. – Иван, Михайлов сын. Ажно со мной случится что, то к нему обращайся. Напроказничать может, а подвести… еще не подводил ни разу, да ты сам днесь оценил ратное дело его.

– Да уж… – невесело улыбнулся в ответ сотник. – Учудил он в лесу такое, что дружинные мои по сию пору не признались мне, как взял он их. Не прольешь ли свет на деяние свое, Иван Михайлович?

Озорные бесенята так явно мелькнули в глазах Ивана, что Трофим аж крякнул, однако промолчал, поскольку самому стало интересно, как же его полусотник со своими учениками совладал без особого шума с пятью далеко не безоружными ратниками.

– Как только рать твою увидел, Василий Григорьевич, – начал свой рассказ полусотник, – то понял, что добром встреча наша может и не кончиться. Забрал я наши общие гривенки, что на черный день копили, и место для их схрона приметил. Там яму копать начал, а людишек своих по кустам рассовал да сказал, чтобы не подглядывали. Бронь снял, дабы полегче землю ворошить было… А тут твои орлы, Василий Григорьевич, показались. Глядят, смерд какой-то полуголый около ели возится, а рядом гривенки приметно разбросаны. Двое, правда, дальше пошли – наказ твой исполнять. Их в кустах и повязали, оглушив, когда они сослепу на людишек моих наткнулись. А остальные трое меч мне к горлу приставили да спрос учинять стали, где остальное добро прикопано. Обида у меня тогда за гривенки наши взыграла, кои они ручонками своими грязными, мечи отложив в сторону, лапать начали… – Увидев, что у суздальского сотника стали ходить желваки, и представив, что он сделает со своими воинами, надумав, что они хотели утаить добро от общего дележа, Иван поправился: – Шуткую я, Василий Григорьевич, про ратников твоих. Просто выждал, когда они поближе подошли да попробовали по голове плашмя мечом угостить, чтобы потом разобраться с тем серебром. А уж вблизи… никак не могли бы они со мной сладить. Но двоих пришлось приласкать до беспамятства – больно резвые оказались.

– Благодарствую, что не до смерти, – успокоенно кивнул сотник. – Племяш там мой был.

– Вот токмо гривны те полусотник мой по сию пору не отдал мне, – сварливо проворчал Трофим.

– Это как это не отдал, воевода? – скорчил рожу Иван. – Ты же сам их под шелом засовывал, дабы сохраннее были… Вон, одна вылезла… – Рука полусотника потянулась в сторону уха Трофима и извлекла оттуда небольшой серебряный брусок. Глядя на ошарашенные физиономии сидящих около костра воев, с недоумением глядящих то на него, то на его воеводу, Иван не выдержал и расхохотался. После чего начал по очереди проделывать старый фокус со всеми сидящими у костра. Такой ловкости рук он научился, будучи еще курсантом, однако двухсотграммовые гривны не сигареты, и на третьей его попытке, когда он потянулся к Онуфрию, та выскользнула из пальцев. Очарование от мнимого волшебства тут же прошло, и его сразу заставили раскрыть всю подноготную сего действия.

Отсмеявшись, сотник в очередной раз спросил, как ему загладить свою вину. Переяславский воевода перевел взгляд на Онуфрия, уловил его одобрительный жест и ответил:

– Не потребую многого с тебя, Василий Григорьевич. – Трофим посмотрел в глаза нахмурившегося суздальского сотника и продолжил: – Ответь лишь на вопросы мои да по осени помощь какую советом окажи. Сам в торговлишке не смыслю, про пошлины ваши не знаю. Собираемся мы в Суздале расторговаться на вересень, ратью пойдем той же, как и ныне, но на трех лодьях. Про товар не скажу, потому как самим неясно, как дело повернется. Но ежели придем, то внакладе не останешься, прибыток на торговле нашей поиметь можешь… Ныне же я вслед за тобой на твои вопросы по чести отвечу.

– Отчего ж не ответить, коли лишнего не спросишь…

– С чего это ты на бесермен так зол? – начал пытать его переяславский воевода. – Про татей понятно, наказать надобно, раз они злодеяние какое над купцами суздальскими учинили… Однако мнится мне по речам твоим, на любых булгар ополчился бы ты… Вроде бы десяток лет прошло, как Суздаль они разоряли, али урон какой они тебе нанесли и ты на них зол по сию пору?