Андрей Антипин – Житейная история. Колымеевы (страница 18)
Чебун потянул из мешка длинную трёхстенную сеть, досадливо цокая языком – в снасти встречались дыры.
– Починить надо – да…
Штрихи колёс испестрили степь и берег, но Чебун уповал, что не всю рыбу выгребли.
– Здесь же она, я же чую! Ну-ка, Володька, отцепи со своей стороны…
– Как?
– Отцепи – грузило в ячею завалилось! Щас если хапнули на этих плёсах – всё, зря ноги ломали! Эх, ну паразиты – а?! Есть техника – поезжай дальше, дай старикам половить!
– Они нас не шибко-то уважают… – откликнулся Палыч, держа конец хитро скрученной и надраенной гудроном – чтоб не расплеталась – жёсткой верёвки. – Мы им – всё, пережиток уже! Не задумаются даже…
– Заводи оттуда, а я со своей стороны… Как думаешь, есть тут рыба?
Пенной брагой в кадушке взбурлила у берега вода, и стая тяжёлых, точно свинцом налитых карасей, сорвавшись с травы, ушла на глубину.
– На-ка, лови мой черен!
– Ловлю!
Батожок, описав дугу, ткнулся в береговую грязь.
– Теперь дело пойдёт… – постановил Чебун будущую удачу, а затем приволок из кустов рогатую длинную палку, чтобы прижимать ко дну поднятую тетиву, если рыба попрёт под нижней верёвкой.
Засетили первый рукав, и возбуждённый Чебун сбил шапку на макушку:
– Погнал, Володька!
– Даю жару!
– Не хвались, – укоротил Чебун.
Удар провалился в пустоту. Озябшие пальцы не держали склизкий черен. Палыч ударил ещё, но палка упала в воду, и старик, черпая в сапоги, покарабкался за ней.
Чебун задохнулся от петушиного клокочущего смеха:
– Вот так, Володька… по бабе… кх!
– Сейчас, Серьга, разберусь!
И точно: как только у Колымеева стало получаться, Чебун жадно засопел.
– Пошла? Пошла, говорю? Чё ты молчишь?!
Торпеды врезались в раскинутую ловушку.
Светлым занималось утро, но праздника на сердце не было. Ни былых красок, когда в глаза бросался разноцветными окружьями каждый цветок, ни нежного дымка от мокрых заплотов, а уж тонкого аромата сирени тем более не видела и не чувствовала нынче старуха.
– Живу, как муха бескровая, всё чёрно-белым кажется! – каялась Августина Павловна, с ведром помоев выходя на двор. – Либо уж купить цветной телевизор?
Вылив за дорогу помои, старуха поплелась в дом. По пути проверила замок на кладовке, но замок висел скважиной к стенке, то есть как она с умыслом оставила его с вечера. Каждый день Августина Павловна проверяла кладовки, ибо со вселением Упоровых исправность замков была одной из мер по сохранению их со стариком имущества. Старуха всё ж таки отвоевала своё право на половину ограды – по крайней мере, считала, что только боем взяла эту высоту, и Алдар свёл цепного пса на скотный двор, а грузовуху перебазировал в ограду тестя. Только старуха по ошибке считала, что угольник да вот ещё машина встали на её дороге. Эта думка упорхнула из головы, как птица из гнезда, тотчас же, как упоровские коровы потеряли молоко, а до ушей старухи дошла с третьими устами новость: на неё грешит Тамара, будто бы сглаз и прочее. Колымеева первое время не опускалась до слухов, но потом и не верить стало нельзя. В единочасье сгинула Маруська, старуха без толку звала её и у стаек, и возле упоровской бани. Алдар постреливал из малопульки голубей, гревшихся на крыше сеновала, скармливал мягкие тушки собаке. На него-то и упали подозрения. «Фашист недобитый! Бандера!» – с крыльца слыша винтовочные хлопки, выругалась старуха, но в ссору не полезла: как доказать, если по воде вилами писано. А там старуха подсмотрела, как бурят утром выпускает Маруську из кладовки, и догадалась, что кошка, храня в себе зачатки будущих пушистых комочков, продалась за кружку молока ловить упоровских мышей. Но старуха и в себе, и в окружающих упорно поддерживала мнение, что Маруську запирали силком: «Вижу: выпуска-ает втихаря! Испугался, конечно, что к прокурору пойду!» Она не стеснялась маленького наговора и даже была уверена, что никакого наговора с её стороны нет. Впрочем, и соседи не оставались в долгу, и однажды Тамара в глаза старухе вывалила то, что до этого было пищей сплетен. «Я вредительством занимаюсь?! – опешила старуха. – Да я даже не гляжу на твоих пустых коров!» От незаслуженной обиды Августина Павловна подходящего слова не смогла сказать себе в защиту, а вспоминая об этом, корилась весь вечер и с горя нахватала лишнего давления – головой не пошевелить, только круги летают перед глазами, хоть палец продевай…
Проснувшись сегодня до света, она твёрдо решила встретить день на ногах и до прихода старика справить какую-никакую работёнку по дому, однако же махнула на немытую посуду и грязное бельё на лавке и, проводив Колымеева, забралась в постель: лишний час полезную службу не сослужит теперь, когда хоть век жизни ещё нарезай, а всё идёт ко праху. Лёжа на скомканной постели, бесцельно смотрела на стену, точно стараясь увидеть что-то вне, и огорчилась, когда взгляд упёрся в бурые бугры извёстки, отставшей там, где подтекала крыша, по новой меси известь да карабкайся под потолок…
Напоровшись на мысль о побелке, старуха отвернулась к другой стене, той, что отделяла спаленку от зала. На этой висел фотографический календарь с кошкой. Столбики циферок по прошествии лет старуха заклеила тетрадным листком с ручной датировкой церковных праздников. Цифр, указывающих год, уже не было видно, но Августина Павловна и так помнила: в то лето убился Алёша – и временная стрелка словно зарочилась в её часах…
– И не думала не гадала, что когда-нибудь вот так жить буду! Надо было штук пять-шесть нарожать, тогда бы, может… Либо Бог наказал? Приснись хотя бы, Алёшенька, а то сколь годов прошло – и ни ра-а-зу! Я уж забывать стала, какой ты есь из себя…
Календарь висел над горкой, а в нём покоился от глаз подале выпуск «Огонька». Серая обложка отвалилась со скреп, бумага пожелтела. Журнал был неумело спрятан под тряпьём, и, открыв пенал, старуха тут же нашла его. С журналом в руках села на колпак швейной машинки… и открыла первую страницу. Там она увидела праздничные стихи. Старуха помнила лесенку слов наизусть, хоть так давно это было, – нет, не в другой жизни, а в той единственной, что была у неё и прожив которую старуха вошла в смерть, в её предчувствие, с недавних пор ставшее формой её земного существования. А другой жизни у неё не было.
– Тот день был самым радостным на свете, сама весна несла великий дар: подписывал в Централь-ном Ко-ми-те-те билет наш Гене-ра-льный секретарь… Се-кре-тарь, – по слогам, чуть слышно перебирая губами забываемые слова, повторила раздумчиво Августина Павловна. – Вишь, как получилось…
На следующей странице красными буквами было пропечатано о советских постановлениях, и тем обиднее было ей читать о том, когда для самой старухи одно постановление – мирно дожить свои дни.
– О между-наро-о-дной де-я-тельнос-ти Цэ-Кэ Кэ-Пэ-СэС по осу-се… по осу-щес-твле-ни-ю реше-ний XXIV съезда па-а-ртии… – Августина Павловна с удивлением смотрела на кирпичи букв, из которых так ничего и не вышло. – Постановле-е-ние Пле-е-нума Цэ-Кэ Кэ-Пэ-СэС, при-нятое 27 апреля 1973 года…
Дойдя до этих цифр, которые произнесла с особым значением, она остановилась, как у огромной ямины, налитой чёрной водой, страшась и в мыслях всколупнуть следующую страницу, растрёпанную больше других и по углам потемневшую от частых прикосновений пальцев. Но журнал своей волей раскрылся там, где из вороха плохонько отпечатанных фотографий, а пуще из воспоминаний, рождённых ими, глядели восковые лица в красных рамах домовин и, как будто зазывая, щерились глиняные пасти могил, а бабы в чёрных одеждах падали на свежие бугры с заломленными руками. И слёзы, точно листвяные черви, заточились из старухиных глаз в голубых прожилках…
Пришла Саня; пили чай на кухне, сидя без света – в окне уже стояло солнце.
– Всё ж таки хочешь ехать к дочери на лето? – макая затверделую баранку в кружку с кипятком, спрашивала Августина Павловна. – Она у тебя где живёт?
– В Нижнеудиньске.
– Ты говорила, да я забывать стала…
– У меня тоже голова, как дырявый карман: что ни положишь, то обязательно выронишь…
– Года, чё ты хошь.
– Ну дак чё? Конечно…
– У меня Фёдор, братишка-то мой старшой… Тоже, Саня, – годы! В прошлом годе послала ему письмо, а до сего ни ответа, ни привета. С другой стороны, если б чё, дак Алька телеграмму бы отбила…
– Мы все повидали на веку, Гутя, – мучительно думая о другом, вздохнула слабой грудью Саня и застыла с полураскрытым зевом, медленно, точно боясь упустить последнюю помочь, выпуская свистящий воздух. – Ты, чё ли, меньше пурхалась в жизни или я?
– Так оно, я разве говорю…
Саня, когда говорила, мелко хлопала веками в какой-то нервной болезни. Что могла быть у неё болезнь с нервами, вполне допускала Августина Павловна: Саня мыкалась не утаённо, а общей со всеми жизнью, которая, не скупясь, нахлестала её по глазам своими терновыми ветками.
– Сижу на чемоданах! – тихонько засмеялась Саня, но смех этот был невесёлый: за помощью и советом пришла к Августине. – Туберкулёзь у меня, кажись, признали, Гутя!
– Да ты что?! Кто это тебе сказал такое? Я дак, примерно, не замечала за тобой…
– Я сама не знала, никогда не кашляла…
– Дак не было, я же помню!
– …а тут прошла в нашей больнице рентгент, снимок показал неладное с лёхкими… Направляют на капитальное обследование в Иркутьск. Доча звонила на днях, говорит: приезжай, мама, об деньгах не бесьпокойся…