Андрей Антипин – Житейная история. Колымеевы (страница 11)
Что вот-вот займут Харагиничи, говорило всё село, и бабы не стояли у заплотов, а прятали дочерей в погреба и на чердаки. Августина заодно со всеми спряталась под крышей амбара, просидела полдня, глядя в щёлку на дорогу, но никто так и не пришёл, она спустилась и пошла на улицу. С ребятишками убежала за огороды ждать и смотреть, как их будет порабощать фашистская Германия.
После обеда наползли чёрные танки, сломали мостик через ручей. В огород к Евсеевым прилетел снаряд. Потом появились немецкие повозки и машины…
Немцы оказались такими же людьми, как и они, только с крестами на зелёных касках. Выучили несколько слов и долбятся в каждую дверь:
– Матка! Открой!
Оцепили территорию и расстреляли председателя – он был русская свинья и коммунист и хотел умереть за глупую идею.
Приехал какой-то генерал и стал сомускать их сдаться великому рейху. И они сдались, так как бабам нечем было защищаться, а председателя расстреляли.
Ближние пять деревень определили под командование немца Альберта, который днём вырезал для ребятишек свистульки из дерева, а вечером расстреливал за огородами пленных партизан. Он и Августине вырезал свистульку и сказал, чтоб она за ней пришла к нему в сельсовет, но мачеха идти не велела. Тогда Альберт увёл мачеху, потому что мачеха была красивой женщиной…
Бабы пугались немца, а ребятишки ходили за ним по пятам, смотрели на кожаные сапоги и белые зубы. Альберт, боров здоровенный, задерёт гимнастёрку:
– Рус! Рус!
Августина и другие ребятишки искали на нём вшей, но вшей не было, и Альберт смеялся. Он Августину больше к себе не приглашал, только зыкал ночью в окошко, и мачеха, плача, уходила со двора, а утром являлась и бездыханно лежала на кровати…
…Партизаны взорвали немецкий продуктовый состав. Утром немцы рыскали по домам, искали тушёнку, мёд и печенье. Перерыли всё и в доме у мачехи, залезли даже в погреб. Тогда немцы вскрыли амбарную дверь и сломали портрет матери, так как была уже зима, и паук спал где-то в своей норке. У старика Евсеева нашли фирменную немецкую колбасу и пропороли Евсеича штыком.
Вечером согнали всех стариков, даже тех, кто уж ходить не мог, на конный двор. Баб и ребятишек тоже собрали, чтобы они, увидев, как умирают советские люди, поняли всё и встали на сторону великого Гитлера.
Выстроили стариков вдоль стены и велели скинуть обутки. Старики скинули обутки и встали голыми ногами на снег.
Вышел Альберт и долго говорил, но его никто не слушал, а только делали вид. Тогда он махнул, и старики упали.
Из стариков кого убили, кого поувечили – всех в неглубокий ров спихнули. Бабы выли и долбили землю ломами, а Августина и другие ребятишки бросали мёрзлую глину на стариков.
Варька-Люпшиха родного деда, живого, зарывала. Бабы потом врали, что дед Матвей будто бы говорил Варьке:
– Бросай, Варюха, не жалей! Наши их до кишок этой землёй накормят!
…В марте, когда полетело с крыш серебро и Августина, почернев лицом, сосала в огороде холодную сосульку, пришли советские солдаты и погнали немцев.
Августина тоже взяла прутик и пошла выгонять немчуру, но мостик через ручей разрушили, а дальше Алексеевское, а собаки там хуже фашистов, и она вернулась ни с чем.
По дороге шли родные русские солдаты, и Августина отдала прутик доходяге в грязной шинели. Доходяга улыбнулся разбитым ртом и сказал, что теперь-то фашистам капут, и на прощанье потрепал Августину за плечико…
– Недавно читал в газете: все эти цифры, которых убитыми, – брехня! – сказал Чебун тяжело, едва старуха замялась со слезой на реснице. – И вряд ли, говорят, когда дознаются, сколь на самом деле, какая цифра…
– А что – какая? – не глядя на отца, тут же вскинулся Борька, и усы его шевельнулись вместе с нервно задравшейся верхней губой. – У нас население в Союзе до войны было? Сколько численностью то есть? Кто знает?
– Ну кто, кроме училки нашей?! – удивилась Мадеиха, уже выкручивая из копчёной курицы жирную ножку. – Рената Александровна, объясни этим недоучкам! Я бы раскинула на пальцах, да вот с этим страусом схлестнулась…
Учительница засмеялась.
– По данным переписи, на момент нападения на нашу страну фашистской Германии в Советском Союзе проживало…
– Хэ! Вот и ответ! – оглушив цифру, сказал Борька громко и победно. – Вот и считайте: почти на каждую семью похоронка, да не одна… То и выходит, что много.
– Ежу понятно, что много! – обозлился старший Чебун. – Это и через полвека вывалить всю правду на народ – как в кипятке обварить… Надорвётся народ, особенно душой болеющие, наших с Паловной годов. Чё мы знали? Да ни хрена мы не знали!
– Не сорвёт пупок, вы уж, папка, не переживайте! – Ларка мягко – будто погладить лысину – повела на свёкра рукой. – Ему теперь всё равно. Как у нас с перестройкой стали говорить? «Это ваши проблемы!» и «Мне эти часы не оплачиваются!».
– Э! Кому-то, значит, надо цифры сбивать?! Так, нет?!
Тамир замолчал, не встретив встречного напора, кроме кротких влажных глаз жены.
– С Западу ветер дует – считаю… – подытожил Чебун.
– Нет, я своим деточкам не раз и не два говорила: случится опять война, затоплю печь, все окна-двери затворю, потом закрою заслонку, чтоб всем разом угореть к чёрту! Никто не должен знать с моё – во вам слова!..
Старуха замолчала, оставаясь где-то там, не то в далёком прошлом, не то в тревожном настоящем, одна со своим горем, которое надломило, но не сломало её.
– После войны – голод… – снова зазвучал её окрепший в тишине голос. – Мачеха за год замантулила тысячу трудодней. Председатель все трудодни свёл в пользу государства… И люди мёрли, но не воз-му-ща-ались! Ели: крапиву, лебеду, прошлогоднюю картошку… Дрались из-за неё, как звери… Мололи на жерновах, камнями тёрли, пекли драники… Есть хозяйство хошь в две-три куры – пятьсот ичек в год государству. Корова есть – тыщу литров молока. Даже дерево мало-мало плодяще в огороде – плати налог! Плюс холостяцкие гони… Во как!
– Правильно, подымали государство! А для кого? Для алкашей этих?! – Чебун строго посмотрел на Борьку.
– А мне мать кирзовые сапоги купила перед армией – счастье! – вспомнил Палыч. – До того босиком больше ходил… Зимой в лаптях с суконным голенищем, а весной ручьи бегут, а я наяриваю босиком!
Старуха выкрикнула, чтоб вытянуть на себя внимание, сказать, чего ещё не сказала, но к чему била ступени:
– Но, может, главного-то и не видала! Всё хоронила, хоронила, хоронила… Мать до войны ишо, отца затем… Старшую сестру… Братишку Васечку из Вихоревки мёртвого в гробе привезла, за ним – Ивана… В шестьдесят девятом Карнакова, первого мужа своего… Потом Алёшень-ку-у!
Голос старухи дрогнул, но она стиснула зубы, разорвала рыдание на всхлипе.
– За Алёшенькой Полиночку-у! Спилась с этим змеем… Как говорила: не выходи, Поля, за него, нет на него надёжи! А-а! Собралась и ушла. Я прихожу, Лида плачет: «Ма-ма! Полинка с Гришкой убежала!» Записку оставила, гадина… А теперь уж почти десять лет лежит… От старшего братишки – Фёдора – ни ответа, ни привета… Не знаю, жив ли, нет ли… Ему больше всех-всех досталось от этой войны! В танке горел, всё лицо обожгённое, контуженный… Нет, однако, в живых моего Фёдора, одна я из Гавриловских на белом свете…
Речь её становилась глуше, ибо какая-то внутренняя жила, давным-давно оборвавшаяся в ней, искала-искала старухино горло и вот нашла, засеклась петлей и не давала дышать.
– И вот сегодня встретились мы по грустному поводу… В апреле Колымеева увезли в больницу – приступ… Я уж думала, оставит меня Колымеев, а каково в старости одной-то? А! – отмахнула, будто досадную муху. – Налива-ай!
Одним из первых опомнился Борька и впечатлённо засмеялся:
– Ну ты, баб Гуть, даёшь! Мне даже как-то… не по себе.
Старуха пожала плечами:
– А чё? Пью – говорят и не пью – говорят, дак напьюся, свалюся – пу-у-скай говорят! Всё равно – говорят одно!
После первой разговелись.
Старик Чебун, усиленно работая желваками, всё поглядывал на Палыча, ловил каждое его движение, чтобы обнаружить поруху. Чебуна интересовало теперешнее положение соседа: жилец или уж нет?
– Как, Вовка? – Чебун энергично хрумкнул солёным огурцом. – Не скрипит ничего?
Пропустив рюмочку и теперь ожидая, как организм аукнется, Палыч тихо засмеялся:
– Больше рюмки, говорят, не подымай!
– Это брехня! А вот насчёт баб скажу: не занима-а-йся! Я вот тоже всё хочу от своих дармоедов отделиться, завести себе старушку. У меня же хата своя есть, двухкомнатная… Не говорил я тебе? На улице Партизан – Кузин дал из ветеранского фонда…
Старуха подняла на Чебуна голову.
– А они, – Чебун кивнул на сына с невесткой, – подселили в мою фатеру хорётских мужа с женой…
– Бать! – позвал Борька.
– Чего тебе?
– Завязывай.
Чебун показал на сына вилкой:
– Во, слова не дают сказать!
– Тебе не дашь, ага, – подковырнула старуха. – Замудохал своими речами…
Старик заткнулся, пошёл нанизывать на вилку звенья копчёной рыбы, пока Ларка не убрала тарелку.
– После первой и второй – промежуток небольшой! – Мадеиха лязгнула по тарелке. – Кто не пьёт, тот на хлеб мажет. Подняли посуду, кролики!
Татарин обошёл гостей с бутылкой.
– А эти кролики чё не пришли? – держа рюмку в больших пальцах, сказала Мадеиха. – Не помирились?
– Щас, ага! Буду перед ними, молодыми, унижаться!