Andreas Eisemann – Городовой (страница 34)
И мы принялись за работу.
В итоге всё произошло как нельзя лучше. Впоследствии оказалось, что это действительно была банда то ли анархистов, то ли дезертиров, которые, обнюхавшись кокаином, пошли вразнос. Ограбили винную лавку, избив и сильно порезав приказчика, били об него бутылки. Затем устроили драку в одном из кабаков, тоже покалечив нескольких человек. Взяв извозчиков, отправились к нам, в лавру — захотелось морякам клубнички. Извозчикам, кстати, не заплатили и избили. Прибыв на место, конфликт начался сразу — увидев невменяемых моряков, их отказались обслуживать. В ответ те избили одну из мамок. Ну и понеслось — пришли люди Грини, одного, кстати, убили, я это только потом узнал. Второго ранили в руку, но тот успел застрелить одного из моряков. В этот момент и начался основной замес. Те, отступая, начали отстреливаться. Нас спасло то, что почти все старшие были вооружены — они и открыли ответный огонь. Ну а дальше вы знаете.
Поэтому наши рапорта — мой и Савельева, поданные немедленно и позже дополненные опросами и показаниями свидетелей — легли на благодатную почву. С моряками вышло ещё проще — оказалось, что военной полиции ещё не существует. Порядок поддерживала военная жандармерия, которая подчинялась министерству внутренних дел. Моряки, конечно, повозникали для вида, но быстро заткнулись. Сила была не на их стороне.
Добило ситуацию то, что я щедро проплатил местным журналюгам, которые на следующее утро прибежали в лавру. Братва сначала хотела их избить — одному даже прилетело, пришлось ему двойной гонорар платить, но итог порадовал. Часть газет в тот же день, часть на следующий вышли с громкими заголовками: «Разгром банды анархистов совместными усилиями полиции и жителей». Что интересно, моё имя и участие полностью пропало — об этом не было ни слова. Зато Савельев вышел во всей красе — защитник города и бастион порядка! Это и сыграло ключевую роль. Начальство на такое не могло не отреагировать. Плюс сыграло роль уменьшение преступности в центральном районе.
Изначально Савельев был унтер-офицером и низшим начальствующим чином в городской полиции. В результате всех этих событий его повысили сразу до участкового пристава, присвоив чин титулярного советника, что соответствовало 9-му классу Табели о рангах, и сделали начальником сразу нескольких центральных участков. Теперь Савельев стал «Вашим благородием», и это автоматически выводило его на путь к получению личного дворянства. А для получения оного требовался 9-й класс — «титулярный советник».
После такого жизнь Савельева круто поменялась. Для него, обычного человека, который дослужился до начальника околотка, это было большим потрясением. Ведь это резко меняло его статус в обществе. Было приятно его видеть в тёмно-зелёном мундире с серебряными пуговицами с гербом, а также серебряными галунами на обшлагах и воротнике. Плюс — шпага с серебряным темляком.
Мне же, как я ни старался забиться в угол, избежать внимания не удалось. Поскольку Савельев указал мои действия в своём рапорте, а также дело было громким и имело большой общественный резонанс, я тоже попал под награждение. Вообще я мог полностью уйти в тень, но решил, что пусть будет так — ведь рано или поздно мне придётся выходить на серьёзные фигуры, поэтому карьерный рост мог помочь в некоторых моих планируемых проектах.
Мне присвоили чин коллежского регистратора и дали должность помощника околоточного надзирателя — это 14-й класс Табели о рангах, самый начальный — и хотели поставить на место Кондратьева. Но тут уже я упёрся рогом, чем, видимо, спутал карты начальству. Мне совсем не улыбалась перспектива сидеть в участке и перекладывать бумажки.
Неслыханное дело — какой-то вшивый городовой не хочет на повышение идти. Скандал. Но меня прикрыл начальник, оформив как негласного агента. Вообще, присвоение чина городовому было редкостью — ну тут уж, видно, Савельев похлопотал.
В итоге главой околотка стал наш общий знакомый столоначальник Павел Ильич Кондратьев. Савельев о чём-то с ним долго беседовал — видимо, вводил в курс дела в отношении меня. Также меня наградили медалью «За усердие». Такими же медалями наградили братьев Емельяновых и Ивана. Хоть он и отбрёхивался, что он, дескать, ни при чём, но мы его тоже включили в список отличившихся.
После всей этой истории Савельев смотрел на меня уже совершенно иначе. Стал обращаться «Ваше благородие». Он, естественно, был не дурак — всё понимал, что что-то во всём этом не так, но выразить не мог. В итоге, думаю, он решил, что меня прислали откуда-то с самого верха, чтобы навести порядок изнутри, и больше с расспросами не лез, да и стал вести себя так, как будто я намного превосхожу его в звании. Историю с газетами он тоже не забыл — естественно, он понимал, что это я провернул, как же понимал, что становился моим человеком. К себе он перетянул братьев Емельяновых не только потому, что я попросил — просто они оказались действительно толковыми мужиками, с которыми можно было работать. Кроме того, через Савельева теперь можно было и других людей устраивать. Что впоследствии и произошло.
Савельева и Кондратьева я пригласил на открытие ресторана и банкет по случаю повышений в званиях — ну и вообще. На самом деле открывалось казино, но открыто говорить об этом не следовало — казино всё-таки было незаконным предприятием. Также послал приглашения доктору и Лене — в общем, ожидалась большая гулянка. Сейчас наводили последний лоск.
Как-то постепенно у нас организовалось что-то вроде биржи труда. Фома отвечал за сортировку и трудоустройство уголовников, особенно тех, кто недавно откинулся. Бывали и конфликты — многие не понимали, что происходит, пытались сколачивать свои банды, грабить, но их быстро и жёстко ставили на место. Самые непонятливые отправлялись на Митрофаньевское. Лавра уже превратилась в большую физическую силу — по сути, у нас было несколько сильных и вооружённых отрядов: малолетки-помощники и разведчики, среднего возраста боксёры, бывшие отставники-военные и уголовники. Хотя все они не были единым ядром — я специально развёл их по разным бригадам и специализациям.
Трудоустроили и баб. Открыли что-то типа школы, где те женщины, которые знали грамоту — а таких было довольно много — за еду и копеечку учили других. Но ситуация была такая, что это всё было в добровольно-принудительном порядке для детей — они не могли отказаться, иначе бы выхватили от людей Прокопа. Была жёсткая дисциплина. Руководителем школы поставил мать Сашки — Катерину. С ней у нас даже завязался небольшой роман — вернее, она сама добровольно направилась ко мне в служанки. Ну и завертелось. Мне понравилось, что она при первой возможности зарабатывать деньги нормально, а не сладким местом, этой возможностью воспользовалась. В школе учили не только грамоте, но и другим языкам, особенно французскому и немецкому. В качестве учителей часто выступали старые проститутки, которые доживали свой век в лавре, уже не имея возможности зарабатывать старым ремеслом.
Со своим стряпчим Аристархом я тоже имел разговор. Сразу сказал ему искать толковую молодёжь. В итоге получилось так, что пристроили туда Сашку Хромого, которого пришлось жёстко обломать — ведь он уже мнил себя великим боксёром, а тут бумажки перебирать. Но, начав прилично зарабатывать, изменил своё мнение, хотя тренироваться не бросал. В итоге с Аристархом приняли решение отдать его в гимназию. Он был грамотный, но требовалось дополнительное образование прежде чем слать его в университет. Поэтому с ним бабы занимались отдельно так, что свободного времени у него не было вовсе. Я потом узнал, что если бы он, например, не прошёл по баллам в гимназию, то мы могли его направить в частный пансион, где он бы получил образование и смог бы стать юристом.
Глава 8
На следующий день после перестрелки, когда увезли трупы и закончились дела со всеми службами и репортёрами, я вместе с Фомой, Панкратом и Иваном отправился навестить нашего нового морского друга. В подвале пахло сыростью и застоявшимся воздухом. Тусклый свет керосиновой лампы бросал пляшущие тени на каменные стены.
— Ну что, очухался, морячок?
Тот поднялся с деревянных нар и хмуро, но без страха посмотрел на нас. Левая нога была туго перебинтована, на лице застыло упрямое выражение — я видел таких в тюрьмах, если идейный, то сломать такого очень трудно. Как мне показалось, он не очень понимал, где находится. Может, думал, что это гауптвахта или околоток.
— Ты вообще понимаешь, где ты находишься, браток?
Тот обвёл глазами нас, камеру. На момент его взгляд расфокусировался — вспоминал последние события, перестрелку и как его волокли в подвал лавры. И медленно кивнул головой.
— Раздевайся полностью.
Тот замер.
— Не испытывай наше терпение.
Моряк вздохнул и стал стаскивать рубаху. Подштанники у него и так были разрезаны, чтобы забинтовать ногу. Морщась и прихрамывая, он остался стоять голым в камере. На теле виднелись старые шрамы — видно, драться приходилось не раз. Мужик он был здоровый — крепкий детина, высокий, широкомордый, с лихими усами с загнутыми вверх кончиками и волнистыми волосами. На предплечье синела татуировка — якорь с цепью. Прямо гроза баб, подумал я.