Андреа Камиллери – Жаркий август (страница 47)
– Ну хорошо, синьор комиссар, раз вы говорите, что это приказ…
Он безропотно развернулся и двинулся прочь. А ведь с него станется!
– Нет, просто отправь факс и ничего не говори!
Да сколько же тонн пыли в этих офисных бумажках! В Маринелле комиссар полчаса откисал под душем, провонявшая по́том одежда отправилась в стирку.
В одних трусах он направился к холодильнику, чтобы выяснить, что приготовила Аделина, и тут зазвонил телефон.
Это была Адриана. Ни «здрасте», ни «как дела» – сразу с места в карьер.
– Я не смогу к тебе сегодня приехать. У подруги-медсестры не получилось освободиться. Она только завтра утром приедет. Но ты ведь утром работаешь, так?
– Да.
– Хочу с тобой увидеться.
Молчать, Монтальбано, молчать. Прикуси язык, Сальво, чтобы не слетело с него так и вертящееся «я тоже». От этих слов, сказанных тихо, почти шепотом, его бросило в пот.
– Прямо очень хочу с тобой увидеться.
Пот начал испаряться с кожи, превращаясь в легчайшее марево, поскольку, несмотря на девять вечера, жара стояла такая, что недолго и удар получить.
– Знаешь что? – спросила Адриана, меняя тон.
– Что?
– Помнишь, сегодня после обеда дядя с тетей должны были уехать обратно в Милан?
– Да.
В чем, в чем, а в болтливости его не упрекнешь.
– Ну так вот, от нас они выехали. Но когда приехали в аэропорт, оказалось, что их рейс вместе с кучей других отменили из-за внезапной забастовки.
– И что ж они сделали?
– Поехали поездом, бедолаги. Представь, как они намаются в такую жару. Расскажи, что ты делал.
– Кто, я? – опешил Монтальбано. Резкая смена темы застала его врасплох.
– Не желает ли комиссар Монтальбано Сальво сообщить, чем он был занят в тот самый момент, когда ему позвонила студентка Морреале Адриана?
– Шел к холодильнику взять себе чего-нибудь поесть.
– А где ты ешь? На кухне, по-холостяцки?
– Нет, на кухне мне не нравится.
– А где нравится?
– На веранде.
– У тебя и веранда есть? Боже, какая прелесть! Сделай милость, накрой стол на двоих.
– Зачем?
– Хочу составить тебе компанию.
– Ты же сказала, что не можешь!
– Мысленно, дурачок. Хочу, чтобы ты взял кусок из моей тарелки, а я возьму из твоей.
У Монтальбано слегка закружилась голова.
– Хо… хорошо.
– Пока. Спокойной ночи. Завтра позвоню. Люблю тебя.
– Я т…
– Что ты сказал?
– Я т-тебя! Это я одной настырной мухе, так и норовит на нос сесть. Я т-тебя!
Еле отбился.
– Ах да, я тут что подумала. Может, вызовешь меня завтра утром в отделение и устроишь допрос с пристрастием наедине, как мечтал Томмазео? – И бросила трубку, хохоча.
Какой там холодильник! Какая еда! Первым делом надо разбежаться и прыгнуть в море и плавать долго-долго, пока не прояснится в голове, пока не остынет кровь, которая близка сейчас к точке кипения. В такое-то пекло Адриана решила поддать еще жару!
И как раз тогда, когда он плыл в ночной темноте, что-то начало грызть его изнутри. Хорошо знакомое ощущение. Он лег на спину, открыл глаза и смотрел на звезды. Чувство было такое, будто какой-то буравчик с огромным трудом вгрызается в мозг. С классическим подвизгиванием на каждом обороте: цвир… цвир… цвир…
Раздражает ужасно, но в целом ничего необычного, за долгие годы Монтальбано к нему даже привык – это означало всего-навсего, что сегодня он услышал что-то очень важное, что может стать ключом к разгадке, но сразу не обратил на это внимания.
Но когда он это услышал? И кто это сказал?
Цвир… цвир… цвир…
Эта неотвязная мысль начинала уже действовать на нервы.
Он поплыл к берегу медленными размашистыми гребками.
Вошел в дом и понял, что аппетит совершенно пропал. Тогда он достал непочатую бутылку виски, стакан и пачку сигарет и прямо как был, мокрый и в мокрых плавках, уселся на веранде. Ломал голову и так и эдак, но ничего в нее так и не пришло. Через час он сдался. Глухо. Раньше, подумал он, стоило хоть чуть-чуть сосредоточиться, как в памяти тут же всплывало то, что его зацепило. «Раньше – это когда?» – спросил он себя. «Когда ты был помоложе, Монтальбано», – пришел резонный ответ.
Он решил все-таки чего-нибудь поесть. Вспомнил, что Адриана просила поставить прибор и для нее. Хотел было так и сделать, но сразу передумал, слишком нелепо.
Накрыл на одного, пошел на кухню, продолжая думать об Адриане, положил руку на дверцу холодильника, и тут его тряхнуло.
Да что ж такое? Наверное, холодильник барахлит. Пользоваться таким опасно, придется покупать новый.
Но почему тогда его рука по-прежнему на ручке холодильника, а тока он больше не чувствует?
А может быть, это не электричество? Может, это сработало что-то внутри? Короткое замыкание в мозгах?
Тряхнуло его, когда он думал об Адриане! Значит, это она сказала что-то важное!
Комиссар снова вернулся на веранду. Аппетит как рукой сняло.
И тут вдруг слова Адрианы прозвучали в его голове. Он вскочил, схватил сигареты, спустился на пляж и принялся расхаживать вдоль моря.
Через три часа пачка закончилась, а ноги ныли от долгой ходьбы. Монтальбано вернулся в дом, взглянул на часы. Три утра. Он умылся, побрился, тщательно оделся, выпил убойную дозу кофе. Без пятнадцати четыре вышел из дома, сел в машину и уехал.
В этот час доберется еще по холодку. И привычным ходом, безо всяких гонок в стиле Галло.
Его вела надежда. Такая зыбкая, такая воздушная, что могла бы полностью испариться от одного-единственного «да» или «нет». Если точнее, его вела безумная фантазия.
Когда Монтальбано добрался до Пунта-Раизи, было почти восемь. Нормальный водитель за это время обернулся бы туда и назад.
Зато дорога была спокойная, жара не донимала, с другими автомобилистами толкаться не пришлось.
Припарковался, вышел. Дышалось тут лучше, чем в Вигате.
Первым делом он направился в бар: двойной ристретто, пожалуйста.
Потом заявился в отделение полиции аэропорта:
– Я – комиссар Монтальбано. Синьор Капуано на месте?