Андре Асиман – Восемь белых ночей (страница 77)

– Я порой с ужасом думаю, что ты знала меня задолго до того, как я узнал тебя.

– И я тоже. И мне тоже страшно.

Молчание.

– Почему ты мне это позволяешь? – спросил я.

– Потому что я не хочу, чтобы, когда я увижу тебя завтра, все пошло как сегодня.

– А что, если ты завтра опять переменишься?

– Ты будешь знать, что я не то имею в виду.

– Разве мы через все это уже не проходили?

– Да. И жаль, что ты тогда этого не знал. Ты обо мне сейчас думаешь?

– Да. Да, – повторил я.

– Хорошо.

На следующий день – в последний день года – небо опять затянулось, сообщив утреннему свету ту яркую белизну, к которой мы за эту неделю уже привыкли: свет скользил по внутреннему ворсу белой стриженой овчины, что вольготно облегала солнце. Накатывала тоска по снегу, еловым лапам, варежкам на меху и нежному запаху вощеной бумаги – такой висит в воздухе всю рождественскую неделю. Я был счастлив донельзя. Вылез из постели, надел вчерашнюю одежду и отправился в свою греческую забегаловку за углом в надежде, что там будет людно или пусто, это совершенно неважно в таком настроении, сквозняк, духота, свинарник – мне все в радость. Едва я открыл дверь, меня поприветствовала по-гречески обычная официантка – в руках она сжимала гигантское меню, и все казалось бодрым и ладным, как будто с плеч сняли тяжелый груз и вернули мне право любить этот мир. Нравилось мне быть таким. Нравилось вот так вот оставаться одному. Нравилась зима. Я всю неделю только об этом и мечтал. Позавтракать беззаботно. Первым делом – бельгийские вафли с маслом, апельсиновый сок, потом вторую чашку кофе; потом вернусь домой, приму душ, переоденусь – хотя стоит ли переодеваться перед тем, как отправиться в ее края, к ней в вестибюль, где мы договорились встретиться, чтобы сходить в магазины за всем, что нужно купить для сегодняшнего праздника?

Я знал, что у радости моей есть и другая причина. Мы вроде бы наконец прояснили наши отношения. Несколькими часами раньше год катился к мрачному, уродливому финалу. А теперь – после всего одного телефонного звонка – мне будто вернули мою жизнь, все выглядело настолько многообещающим, что я сознательно отказывался думать о хорошем из страха, что чары рассеются и выяснится, что я ошибаюсь. Много ли пройдет времени, прежде чем мы с ней придумаем очередной способ скатиться обратно во тьму, которая окутывала меня весь вчерашний день и застила свет до двух часов ночи? Далеко ли до очередного отчаяния? Лорен в булочной, смех на кухне, прогулка с собаками, закат в парке и ужин, по ходу которого я все думал: тарелка, вилка, нож, ты, Клара, нынче к нам придешь – все это такая тьма.

Но даже тягостные напоминания о вчерашнем мраке были всего лишь дымовой завесой, которую я поставил между собой и тем незабвенным мигом, к которому мечтал вернуться в мыслях с тех пор, как вчера отправился спать. Я приберегал его на потом, откладывая в сторону всякий раз, когда искушение вскрыть подарочный пакет, который я не спешил вскрывать, делалось слишком сильным.

Теперь, прислонившись затылком к запотевшему оконному стеклу, глядя, как люди и дети бредут по узкой расчищенной от снега полоске тротуара, я дал мыслям волю. «Почему ты мне это позволяешь, Клара?» – спросил я. Она откликнулась уклончивым: «Я?» – я запнулся, понял, что краснею, но изо всех сил старался ей не солгать, не скрывать и не искажать истину – вообще ни на шаг не отступать от здесь и сейчас. Не ее ли это слова – «здесь и сейчас»? Но придумал я лишь одно: чем мы закончим этот разговор? Или: как бы никогда не заканчивать этот разговор? Но я не произнес ни той, ни другой фразы.

– Князь? – наконец позвала она.

– Что? – выпалил я, имея в виду: «Чего ты еще от меня хочешь?»

– На случай, если ты все еще гадаешь. – Еще одно краткое молчание. – Я была не против.

– Клара, – сказал я. – Подожди, не уходи.

– Я не ухожу. Впрочем, если подумать, не пора тебе на бочок и спать?

На это мы оба рассмеялись.

В итоге особую радость мне доставило не то, как внезапно сблизил нас этот разговор, а то, что я поддался порыву ей позвонить. Еще секунда – и год завершился бы катастрофой. Браво, Князь, хотел я сказать, как будто будоражила меня сейчас не столько женщина на телефоне, сколько то, что мне хватило куража ей позвонить.

Но пока я про нее думал, разговор наш начал крошиться, подобно мумии, вытащенной из-под земли на воздух. Чем это станет к завтрашнему дню – ничем или лучшим в нашей жизни? Казалось, что до сегодняшней вечеринки еще целая вечность – и, видит бог, бесконечно малое еще способно разрушить бесконечно большое. Разрушить что, думал я, что разрушить? – твердил я снова и снова, будто убеждая себя, что со вчерашнего вечера ничего не поменялось к лучшему, что, возможно, хватит уже делать ставки на горячечный миг полусна. Она потом хоть вспомнит, подумал я, или вернется к «жалкому»?

Или я сам себя пугаю?

Жуя вафлю, которую я обильно полил настоящим сиропом, я вспоминал, как разговор принял иное направление. Я собирался спросить, почему она назвала меня жалким. Но одернул себя и вместо этого спросил, почему она не пришла на ужин. Этот вопрос повлек за собою другой, потом еще один – не потому что мы говорили друг другу что-то особенное, а потому что вопрос и ответ, вне зависимости от их сути, позволяли нам произносить слова в едином ритме, полушепотом, они сближали нас и обозначали траекторию, обусловленную не столько нашими репликами, сколько тональностью наших реплик, наших голосов. Все, что мы сказали прошлой ночью, вне зависимости от траектории, при всей произвольности сказанного, должно было повести нас туда и только туда, неизбежно.

– Почему ты не пришла на ужин?

– Потому что ты сказал, что тебе тоскливо, и в этом прозвучала дикая фальшь.

– А чего ты так и не сказала?

– Потому что ты понял бы не так и мы бы поссорились.

– Почему тогда ты не помогла мне спасти положение?

– Слишком много было околичностей, а еще я знала, что ты меня наказываешь.

– Каких околичностей?

– Вот таких околичностей, Князь. Тех, которые мешают столь многому.

– Чему именно?

– Ты прекрасно знаешь, чему именно.

– А чего было знак не подать?

– Знак? Встретиться с тобой ночью в холодрыгу, отправиться на следующий день к черту на рога, проводить с тобой каждую минуту – нужен еще какой-то знак?

– Ты хоть представляешь, как на меня действуют твои слова?

Повисло молчание. Я понимал, в чем его суть. Не слов не хватало, а способов уклониться от слов, которые – это мы знали оба – произнести необходимо.

– Я хочу того же, чего и ты, – выговорила она наконец.

– Ты так хорошо меня знаешь?

– Я знаю, что ты думаешь, как ты думаешь, знаю даже, что ты думаешь прямо сейчас.

Много я знал способов ей возразить. Но не стал.

– Ты ничего не говоришь и ничего не отвечаешь – это значит, я сказала именно ту правду, которую ты хотел услышать. Признай, что это так.

– Признаю, – сказал я. Я чувствовал себя голеньким, точно младенец, я захлебывался восторгом от жизни, от своего живого тела, от своей наготы, которую готов был отдать ей.

– Не будь я сейчас так зазомбирована, я попросила бы тебя приехать вместе с пальто, халатом и зимними сапогами – и больше ни с чем. Потому что я хочу тебя целиком – и ты, мистерамфибалентник, можешь принять это, как заблагорассудится, – из моих губ в твои.

Ни разу еще словам ее не удавалось так меня всколыхнуть. Казалось, она произнесла их мне в самое сердце, а потом они по радиоволнам долетели мне между ног.

Воцарившееся молчание сказало все остальное.

Мне не хотелось пока прощаться.

– Ты обо мне думаешь? – спросила она.

– Да.

А потом слова, которые пронзили до самых глубин:

– Можно, если хочешь.

Дожидаясь третьей чашки кофе, я повторил поступок тех, кто ходит с карманным календариком. Так я питал, не признаваясь, свою надежду, что, хотя ретроспектива Ромера и завершилась, будет еще ретроспектива Алена Рене, а потом – Феллини, концерты с исполнением квартетов Бетховена – долгие недели вечерних ритуалов, пока нам не надоест и мы не решим: а сегодня давай сделаем передышку.

Она позвонила, когда я завтракал. «Передумал?» – спросила она, и я сразу понял, что она в хорошем настроении. Вовсе нет, ответил я. Ее тут подвозят, чтобы кое-что прикупить к сегодняшнему вечеру у Ганса. Ничего, если мы встретимся попозже?

– Мы разве договаривались о встрече? – спросил я. Не придумал ничего поумнее?

– Да, конечно. Уже забыл, что ли? – спросила она с легким упреком, будто и не поняв, что я просто прикидываюсь, она же поэтому и рассмеялась. Но им сегодня правда не обойтись без ее помощи, сказала она, так что увидимся на вечеринке. Пауза. Я же не загремлю сегодня в реанимацию? Нет, не загремлю, Клара.

Около одиннадцати утра я решил позвонить своему другу Олафу. Застал его на работе. Он только что вернулся с Островов. Жуть, а не отпуск. Почему? Почему? Потому что она сука. Долго задерживаться на работе он не собирался, но и домой не хотелось. Может, я приеду, прогуляемся вместе, как оно и пристало двум хрычам, добавил он. «Да что у вас там не заладилось?» – спросил я, когда мы наконец встретились. «Мы не подходим друг другу», – заявил он, костяшками пальцев обеих рук, сжатых в кулаки, изображая шестеренки, которым никак не зацепиться друг за друга. Если по-честному, то она сука, а я козел.