Андре Асиман – Восемь белых ночей (страница 79)

Тут бариста прокричал «Оскар!», очень громко. Я тут же вскочил, чтобы забрать кофе для Рейчел. Я пытался не привлекать внимания к своему прозвищу, однако понял, даже не глядя, что Рейчел удивилась. Клара получила очко и в этот самый момент упивалась победой – наверняка ей смертельно захочется сообщить мне об этом подмигиваньем. Кроме того, я знал, что, возможно, после этой победы Клара перестанет искать поводы невзлюбить Рейчел и с лица ее исчезнет это скучающее, несколько рассеянное, остекленевшее выражение, от которого начинаешь чувствовать себя жабой среди гигантов.

Я задумался, зачем сказал кассиру именно это имя: чтобы в очередной раз озадачить Рейчел, встать на сторону Клары, до того встав на сторону Рейчел, заставить Рейчел думать, что она меня потеряла, – хотя бы ради того, чтобы она вспомнила: про часть моей души она не знала никогда, ей даже и спросить-то не приходило в голову – вот теперь пусть расплачивается за то, что все эти годы не проявляла любопытства. Рейчел, которая, возможно, так и не сообразила, что от кассы выкрикнули именно мое прозвище, была сейчас не в настроении делать Кларе какие-то дружеские авансы, а если бы их сделала Клара, она бы не откликнулась. Кроме того, похоже, у них не нашлось общих тем для разговора, а мои неловкие попытки завязать беседу, чтобы развеять холодок между ними, не привели к успеху. Если бы они стали надо мной подтрунивать, чтобы хоть немного сблизиться, я бы им с удовольствием подыграл. Глядеть, как Клара посмеивается надо мной так и этак, а Рейчел соглашается с ее критикой и вставляет нечто вроде: «А правда ведь нет ничего хуже, чем когда он…» – Клара же с готовностью поддакивает и с той же готовностью довешивает еще и от себя, – все бы того стоило, только бы они подружились и тем самым замкнули бы нас троих в общий круг: так трое карапузов обматываются одним общим ремнем. А еще я боялся, что, дабы сквитаться со мной за угрозу оставить ее за рамками компании, Рейчел начнет бросаться намеками либо на Лорен, либо на женщину-призрака, которая вчера днем вызвала у них такой ажиотаж.

Рядом с нами уселась какая-то громкоголосая тетка – она разговаривала со своим детищем в коляске и одновременно болтала по мобильнику с мужем. «Вот умора – мамочка забыла положить сахар в кофе. Ну умора-уморушка!» Потом – повернувшись к мужу в трубке: «Скажи своему братцу, пусть засунет его себе в задницу». Клара, которую чужие громкие разговоры по мобильнику мгновенно выводили из себя, не сдержалась: «А ему больно не будет?» – спросила она вслух, повернувшись к тетке.

– Прошу прощения? – вздрогнула жена-мать-невестка, возмущенная таким нахальством.

– Я имею в виду, не будет ли вашему деверю больно, если вы что-то засунете ему в задницу? Или это тоже уморушка?

– Обалдеть можно от таких хамов, – продолжила тетка телефонный разговор с мужем. – Просто вообще, что себе позволяют. Слушают, что другие говорят, – делать им больше нечего.

– Да что вы, есть, конечно. Засовывать всякое-разное друг другу в задницу, – вступила в разговор Рейчел. – Можете рассказать, как это делается.

– Да боже ж мой! – Тетка закатила глаза. – Вы мне дадите с мужем поговорить или как?

– Говорили бы потише – мы бы в жизни не узнали, чем вы там с муженьком занимаетесь в чужих задницах, согласны?

– Да ну вас. – И, повернувшись к младенцу с видом добродетельной мамаши: – Сейчас мамочка нам снимет пальтишко, а то нам жарко.

Олаф не сдержался:

– Мумотька симет патисько, а то ням зяйко!

Мы все покатились от хохота – а с нами и сидевшие дальше, в том числе и молодой человек, что разглядывал нас из-за соседнего столика. Мне пришло в голову: наверное, обе эти женщины нравятся мне потому (и потому же мне не понять, почему они не сошлись с первого момента), что я всегда знал за ними это общее бойкое и лукавое свойство: способность злорадствовать, не переходя грань жестокости.

Или я вновь ошибаюсь касательно Клары? Может, она действительно жестока, и только? Или мне нравится подвергаться этой якобы жестокости с ее стороны, чтобы потом лицо ее озарилось добротой – так на лице сурового инквизитора порой мелькает сострадание?

Когда они разговорились, я в какой-то момент заметил, что Рейчел неприметно пытается привлечь мое внимание. Когда ей удалось перехватить мой взгляд, она качнула головой – раз, другой, очень быстро, как будто телеграфируя вопрос: «Кто она такая? Ты откуда ее выудил?» Я стремительно отвел глаза, мне не хотелось вступать в этот потайной диалог, но потом до меня дошло, что она обращается ко мне совсем с другим вопросом: «Это та самая, из-за которой ты вчера весь день хлюпал носом?» Я собирался было ответить: нет, то был другой человек – не хотелось, чтобы Рейчел, которая так хорошо меня знает, выяснила, что вчерашняя женщина-призрак сейчас сидит напротив нее. Не хотелось, чтобы она узнала про нас больше, чем знаю я: впрочем, на данный момент вряд ли ее догадка будет дорого стоить. Я заставил себя вернуться мыслями к вчерашнему телефонному разговору – к нашему беглому блаженному постыдному секрету, когда голос ее коснулся моего уха своим опушенным дыханием, а потом замер на краешке моей кровати, когда она произнесла: «Можно, если хочешь». Теперь, глядя на нее, я все думал, что, наверное, не было тогда причин так уж сильно радоваться – ничего не случилось, а если и случилось, то лишь помаячило в полусне, а потом на исходе ночи исчезло без следа – мы ведь оба сейчас делаем вид, что это всего лишь сон, который просто приснился другому. На меня накатило растущее чувство тревоги, когда я сообразил, что эта сущность, которую я лелеял всю неделю, никому про нее не говоря, – всего лишь пузырь, проткнуть который способен первый же любопытствующий взгляд. Неужели я вновь потерял Клару? Теряю прямо сейчас, попусту расходуя время, отпущенное нам в «Старбаксе»? Или я постоянно готов к этой утрате – ибо я как бы отправлен в бессрочный отпуск, а значит, живу заемным временем, отданным в заклад?

А может, не хотелось, чтобы Рейчел поняла, насколько мы с Кларой друг другу чужие. Потому я и увиливал от ее бессловесных подначек.

А может, хотелось напугать самого себя.

Ответить я не успел – Клара подняла глаза, перехватила вопросительный взгляд Рейчел и тут же повернулась ко мне, обнаружила у меня на лице пустое, замкнутое выражение – несмотря на все мои усилия никак не отвечать, оно выдало наш потайной диалог.

– Секундочку. Это еще что? – спросила она.

– А что? – поинтересовался я.

– Вот это. – Она вслед за Рейчел подвигала головой. – О чем это вы тут беседуете?

– Ни о чем. – Мне нравилось, что нас вывели на чистую воду, приятна была эта озорная уклончивость – никакая, по сути, не уклончивость.

– Вот, полюбуйтесь, – обратилась она к Олафу. – Обмениваются тайными знаками.

– Похоже, мы попались, – сказала Рейчел. Я понял: она меня сейчас заложит. Ну и ладно.

Притворяться не имело смысла.

– Хочешь знать? – спросил я Клару.

– Разумеется, я хочу знать. – А потом, увидев, что я сейчас все выложу: – Погоди. Мне от этого будет хорошо или плохо?

Мы с Рейчел переглянулись.

– Эй, вы! – сказала Клара.

– Ладно. Речь о вчерашнем дне. Рейчел пытается понять, тебя или нет я вчера приглашал к ней выпить.

– Он действительно звонил – только ведь с ним поди чего разбери, – добавила Клара, обращаясь к Рейчел за поддержкой. – А рассказал он вам, как одно безмозглое существо – я имею в виду себя – в итоге отправилось смотреть фильм в полном одиночестве в надежде наткнуться на этого нашего гения?

– Он что-то такое говорил про пойти или не пойти, решил пойти, а потом не пошел. Мы ему говорили, чтобы шел.

– А он сказал, почему не пойдет?

– Вид у него был расстроенный. – Потом, повернувшись ко мне: – Ничего, что я сказала, что у тебя вид был расстроенный?

Да, я не против, может говорить, что вид у меня был расстроенный. Ну что ты, разве же я против? А такта не упоминать про Лорен ей хватит?

– И что там было в кинотеатре?

– Если не считать, что я сидела в темноте одна и все извращенцы только и ждали случая наброситься на одинокую невинную девушку, – ничего. Даже служитель на меня окрысился.

– Наказали его?

– Кого? Служителя? Или Оскара?

– Оскара, – повторила Рейчел, не выделив ни один из гласных звуков ударением.

Она сморщилась, произнеся мое прозвище впервые, попыталась скрыть свое колебание. Она пробовала некое очень странное блюдо, но не хотела признаваться, что в жизни про него не слышала и не станет глотать, не убедившись, что оно съедобное. «Оскар», – повторила она, как будто обнаружив очередную мою забавную маску, нового меня, которого пока с неохотой впускает в свой мир, про которого позднее наверняка станут судачить все ее гости – понятное дело, за моей спиной. У меня в результате возникло чувство, что эта новая моя личина, которую Клара создала в день нашей поездки вдоль Гудзона, является частью меня не более, чем новенькие ботинки, в которых я расхаживал целую неделю в надежде убедить всех в том, что они давно часть моего гардероба, вот только для Рейчел с них все еще не содрана бирка – и не сдерешь, пока те, кто знает меня достаточно хорошо, не придут к выводу, что они подходят настоящему мне.

– Так вы его простили?