Андре Асиман – Восемь белых ночей (страница 27)

Но пока я сидел, переживая, я одновременно осознавал, что эти переживания – условная дань, которую нужно заплатить необоснованным страхам, прежде чем признать, что я действительно счастлив. Жду, пока она сделает меня счастливым. Упиваюсь мыслью, что даже ожидание себя она умеет превратить в счастье. Репетировать отрывистое «до свидания», как только мы выйдем из кино через два часа, – тоже счастье. А еще большее счастье – даже не то, что мы опять вместе после разлуки длиною меньше чем в день, а то, что в ее присутствии прошедший день начал несказанно мне нравиться, как и моя жизнь, и то, как я ее проживаю. Она стала лицом моей жизни и того, как я хотел ее прожить, моими глазами, раскрытыми в мир, который в ответ смотрит на меня. Зрители, знакомые, прочитанные книги, обед с Олафом, который поливал грязью свою жену, мои жилища, моя жизнь на льду, все то, чего мне все еще хочется, – все под ее чарами сделалось ценнее и уязвимее, ибо то были действительно чары, наложенные, точно чары, и, как любые чары, они привели с собой новые краски, новых людей, новые запахи, новые привычки, вскрыли новые смыслы, новые узоры, новый смех, новую каденцию – при том даже, что крошечная, незримая и неизведанная часть моей души все это время готова была заподозрить – так, для ровного счета, – что, возможно, чары для меня важнее той, что их наложила, а бойкий обмен кодами – важнее человека, с которым я ими обмениваюсь, «я в связи с Кларой» важнее самой Клары.

Свое пальто Клара оставила на сиденье. Я опустил на него руку, рассмотрел подкладку, дотронулся до ее глубин. Клара. Таким образом я напоминал себе, что не один, что она очень скоро вернется, сядет рядом и скажет – а может, и нет, – почему отсутствовала так долго. Иногда, положив пальто на соседнее сиденье, если я пришел в кино один, я тем самым извлекаю некую сущность из темноты, делаю вид, что кто-то лишь вышел на минутку и вернется в любой момент – так оно и происходит в глухой час ночи, когда те, что ушли из твоей жизни, внезапно ложатся рядом, стоит лишь прошептать в подушку нужное имя. Клара, подумал я – и она появилась, села со мной рядом.

Вслушиваясь в скрипичную сонату Бетховена, которую всегда исполняют в кинотеатрах, стоит зажечь в антракте свет, я припомнил, что всего три зимы назад проделал то же самое с пальто другого человека – она вышла купить нам лимонада. Я убедил себя, что мы расстались, что ее не существовало вовсе, – чтобы удивиться посильнее, когда она вернулась и откинула соседнее сиденье. Потом мы вышли из кино, купили воскресную газету и побрели по снегу домой, рассуждая про Мод и Хлою, наспех где-то поужинали, зайдя в книжный магазин. Кажется – как давно. А еще я вспомнил себя куда более молодым – однажды субботним вечером я пришел в этот самый кинотеатр один и, выискивая, куда бы сесть так, чтобы никого слишком не побеспокоить, услышал, как мужчина спросил женщину: «Тебе нравится Бетховен?» Женщина, повесившая пальто на спинку кресла, прислонилась к ней, повернулась к спутнику и ответила что-то вроде: «Вообще – да, но эту сонату терпеть не могу». У них было – это понял даже я – первое свидание.

В тот вечер я с надеждой и недоумением заглянул в будущее, гадая, кем окажется та женщина, что будет сидеть рядом со мной, слушать эту мелодию Бетховена и говорить: «Да, но эту сонату терпеть не могу». Они так мало знают друг о друге, что ему приходится выяснять, любит ли она Бетховена. Я только сейчас сообразил, что он всего лишь пытался поддержать разговор.

«Да, но эту сонату терпеть не могу», – повторил я про себя, как будто слегка смазанный тон ее голоса был ключом, способным открыть проход туда, куда я бы с радостью направил свою жизнь, – слова, полные недомолвок столь волнующих и дерзких, что напоминают комплимент, какого я никогда не слышал, а потому мечтаю, чтобы его повторили. «Эту сонату терпеть не могу» означало: «Мне все равно, что тебе сказать, здорово быть вместе в эту холодную ночь. Еще движение – и локти наши соприкоснутся». И вот сейчас, обдумывая много лет спустя ее легкомысленный ответ, я понял, что и поныне знаю о скрытых взаимоотношениях между мужчинами и женщинами не больше, чем тогда, а кроме того, так и не понял, какое желание загадал в недоумении, когда сидел один, думая наперед, пытаясь расчислить, как обернется моя жизнь, даже не подозревая, что вопросы, с которыми я обратился к жизни, приплывут ко мне вновь много лет спустя, в той же бутылке, без ответов.

Столько лет прошло – а я только и способен, что поддерживать разговор.

Столько лет прошло – а я только и пытаюсь показать, что не боюсь молчания, не боюсь женщин.

Я вновь подумал о тех влюбленных. Я мельком увидел их еще раз, у выхода – все ждали, когда перестанет дождь. Потом прошли годы. Потом появился некто, и, возможно, на первом свидании я тоже спросил, что она думает про Бетховена, – и тем самым поставил галочку напротив вопроса, обозначавшего вход в розовый сад. Мы тоже тогда ждали, когда утихнет дождь. Потом я пошел в кино один. Потом – с другими. Потом один. Потом снова с другими.

Как я посмотрел больше фильмов – один или с другими? Как мне больше нравилось? – гадал я.

Скажет ли Клара, что «одному» лучше, а потом – как раз когда я изготовлюсь кивнуть в знак согласия, передумает и возразит, что в темноте ей все-таки нужны тедругие – чтобы было кого пихнуть локтем?

Выяснилось, что на уже знакомой дороге на сей раз полно рытвин.

Может, стоит ей об этом сказать.

Удовольствие – слущивать с себя годы и обнажать перед ней свою суть – меня взбудоражило. Удовольствие хоть что-то сказать ей о себе взбудоражило меня.

Сказать: на миг я перепугался – вдруг я лишь вообразил, что ты сегодня со мной? Хочешь знать почему?

Я знаю почему.

Сказать ей, что думал про нее весь день, или обойтись намеком поуклончивее – что наша встреча перед входом в кинотеатр будто бы вырвана из всех фильмов, какие я видел, и предвосхищает развитие многих сюжетов Ромера? Можно сказать ей, что я долго бродил по городу в поисках открытых магазинов и все время думал только про нее, искал только ее, останавливался выпить кофе в твердой уверенности, что заметил ее, однако, понимая тщетность этой надежды, окидывал все эти места беглым взглядом и двигался дальше – а она в это время звонила мне миллион раз? Сказать ей, что заранее отрепетировал этот монолог?

Я вспомнил тускнеющее предвечернее солнце, как оно постепенно становилось одиноким и угрюмым после того, как я отобедал с Олафом, – меркнущий свет тянул меня за собой, когда я смотрел, как день пытается прекратить его страдания, – но на заднем плане все время маячила несбыточная надежда, что часы вернутся на сутки вспять и я окажусь в точности там, где был вчера вечером, прежде чем сесть в автобус М5 в сторону от центра, купить две бутылки шампанского, выйти из материнского дома и направиться в винный магазин…

Весь день я двигался в сторону от центра. Изучал ее территорию, расчислял границы ее территории. Неизменно встречаешь того единственного человека, которого не чаял встретить, – он идет на приманку желания, твоего желания.

А потом, испугавшись – вдруг мы столкнемся и она поймет, зачем я забрел в эти края, – я решил вместо этого отправиться домой. Когда я снова вышел из дома и доехал до кинотеатра, все билеты уже были проданы. Мог бы сообразить заранее. Рождество.

Когда она наконец села рядом, свет уже гас. Ни следа былой жизнерадостности. Она казалась встревоженной.

– Что такое?

– Инки плачет, – сказала она.

Она хочет уйти? Нет. Он вечно плачет. Зачем тогда она ему позвонила? Потому что он оставил чертову пропасть сообщений в ее голосовом ящике. «Не надо было звонить». На нас опять шикнули сзади. «Сам заткнись», – рявкнула она.

Мне, в принципе, была по душе ее колючая задиристость, но тут выходило слишком. Я подумал про беднягу Инки, плач по телефону, о тех мужчинах, что плачут по своим любимым Кларам – если мужчина рыдает в трубку, он погрузился в самое чрево отчаяния. Она ему сказала, что она сейчас со мной?

– Нет, он думает, я в Чикаго.

Я глянул на нее в недоумении – не потому, что она соврала, а по причине абсурдности этой лжи.

– Просто не буду брать трубку, – решила она.

От этого ей, похоже, стало легче на душе, будто удалось найти оптимальное решение, которое положит конец всем бедам. Она снова надела очки, отпила кофе, откинулась на спинку и явно приготовилась наслаждаться вторым фильмом.

– А чего он звонит, если думает, что ты в Чикаго? – спросил я.

– Он же знает, что я вру.

Она уставилась прямо перед собой, подчеркивая, что намеренно не смотрит на меня. А потом, хрипловато:

– Потому что ему нравится слушать мой голос во входящих сообщениях, ясно? Ему нравится оставлять длинные сообщения на моем автоответчике, которые я стираю, едва прослушав, и это чистая пытка, когда я с кем-то и он это знает, но все тявкает и тявкает, пока я не выйду из себя и не сниму трубку. Он знает, как меня достал. Ясно?

Это был голос ее ярости.

– Потому что он топчется на тротуаре, шпионит за мной и ждет, когда я зажгу свет в квартире.

– А ты откуда знаешь?

– Он сам рассказал.

– Пожалуй, мне не хочется в это лезть, – сказал я с подчеркнутой преувеличенной иронией, имея в виду: не хочу ничего добавлять, что впоследствии может ее раздосадовать, воспитанно ухожу за дверь с намеком на шутку, чтобы нам легче было вернуться к просмотру фильма.