Андре Асиман – Восемь белых ночей (страница 26)

Больше мы почти ничего не успели сказать – она принялась шепотом честить администрацию, выдала насмешливую тираду против самой идеи начинать сеанс в 19:10. Девятнадцать десять – слишком рано. Девятнадцать десять – для тех, кто вынужден ложиться спать до полуночи. Девятнадцать десять – время для олухов.

– И чем я занималась в день такой-то годовщины Рождества господа нашего Иисуса Христа? Ходила в кино в девятнадцать десять.

– Так вышло, что и я пошел в этот день в кино.

– Да что ты говоришь.

Вот оно снова. Насмешки-упреки – будто спутница внезапно просунула руку вам под локоть. А может, это ее способ сообщить, что интуиция ее не подвела. Я обязательно это запомню. «В день такой-то годовщины Рождества господа нашего Иисуса Христа» – очень мне нравится такое начало. Оно так подходит к снегу у кинотеатра, легкой дымке у светофоров на Бродвее, к людям, дрожащим в очереди в предвкушении «Моей ночи у Мод».

– Я не успела поесть. Ты, полагаю, тоже, – продолжила она, пока мы стояли в очереди, вполголоса бормоча ругательства по поводу погоды – с пылким притворным негодованием. Я рассказал ей про «Тайский суп» и их перечестноченный бульон из креветок. Она рассмеялась. Видимо, ей понравилось, что я вставил ее вчерашнее слово. Смеялась она звонко, и это привлекло внимание одного из служителей, он скорчил рожу.

– Ты только посмотри на это лицо, – прошептала она, указывая на короткую стрижку и широкие плечи. – А зубы? Это люди с такими физиономиями изобретают время девятнадцать десять.

Я рассмеялся.

– Тише, он нас видит, – прошептала она и воровато спрятала белый пакет под пальто.

Смурной служитель – походка вышибалы, пристегнутый галстук – подошел к нам.

– Вы сеансу в девятнадцать десять дожидаетесь? – спросил он.

– Ее. Эту самую сеансу, – ответила она, пристально глядя ему в лицо и протягивая наши билеты.

Он взял их одной рукой и вместо того, чтобы разорвать пополам, уронил ей в ладонь два каких-то бумажных комочка.

– Что это? – спросила она, держа измочаленные корешки на открытой ладони. Служитель молчал. – Он их разжевал руками, – добавила она, когда мы сели. Снова достала белый пакет. – У меня тут кофе.

– И для меня тоже есть? – спросил я, делая вид, что в первый раз не расслышал.

– Нет, у меня все только для меня, – фыркнула она, протягивая мне стакан и всем видом выражая: «Изволь его постоянно обнадеживать». Я смотрел, как она снимает пластмассовую крышку, насыпает сахар, мешает, надевает крышку на место, оттягивает язычок. – Люблю кофе.

И я люблю кофе, сказал я. Кофе оказался хорошим. Люблю пить кофе в кинотеатрах. А еще мне нравилось, где мы сидим. Отличные места – я поймал себя на этих словах.

– Ты считаешь, я ему нахамила?

– Кому?

– Вышибале. Он так свирепо ни на кого еще не смотрел с тех пор, как пил «Столичную» в Братиславе. Чокнутый тип.

Мы дождались, когда погасят свет. Очередной сюрприз. Она запустила руку еще глубже в тот же пакет и вытащила две половинки большого бутерброда.

– Очень très goormay[15], – прошептала она, сползая к шаблону манхэттенской любовной истории с гастрономическими усладами. Аромат чесночного сыра и прошутто крепко ударил в нос. Она вновь прыснула от смеха. Кто-то попросил нас не шуметь.

Мы поглубже уселись на свои места.

– Скучно же не будет, да? – спросила она под титры.

– Может, до смерти.

– Хорошо. Хоть буду заранее знать, что не одна скучаю.

Сзади долетело еще одно резкое: «Тш-ш-ш!»

– Сам заткнись.

И тут мы внезапно оказались в черно-белой вселенной, о которой я мечтал весь день. Городок Клермон-Ферран под Рождество, человек, изучающий жизнь Паскаля в месте его рождения, поездка по узким, запруженным народом улочкам провинциального французского городка, небогато украшенного праздничными огнями. Блондинка. Брюнетка. Церковь. Кафе. Понравится ли это Кларе?

Я не решался посмотреть в ее сторону. Зачем люди ходят вместе в кино – посмотреть кино, или побыть вместе, или потому, что они друг другу нравятся, ведь именно так иногда поступают люди, которые нравятся друг другу: идешь с ней в кино, ничего не может быть естественнее. Допустимо ли переключаться с кино на то, что вы вместе, в какой именно момент переключение происходит окончательно? Почему я вообще задаюсь этими вопросами? Потому что, задавшись ими, я автоматически оказываюсь в лагере тех, кто пытается понять, естественно ли он себя ведет, и подозревает, что другие не терзаются на свой счет такими же подозрениями – или другие втайне надеются, что все на свете так же робки, как и они? Пытается ли и она вести себя естественно? Или просто смотрит кино?

Она неотрывно смотрела на экран, словно приняла решение пока меня игнорировать. А потом, без предупреждения, пихнула меня локтем, втянув щеки и глядя прямо перед собой, пережевывая слова – они явно будут ехидными. Я уже видел однажды, как она это проделывает, – на балконе, с Ролло, когда пытается подавить злость. Но зачем она меня пихнула?

Тут до меня дошло. Клара не сердилась. Она изо всех сил старалась не расхохотаться, а пихая меня – вот и еще раз, – хотела убедиться, что я заметил ее старания, более того – заражала смехом и меня.

– Какого фига я попросила сыра с честноком – о чем я думала?

Я хотел было высказать предположение, но она пихнула меня снова и отмахнулась – будто, что я ни скажи, она прыснет от хохота. На глаза ей навернулись слезы – тут я не выдержал и тоже хихикнул.

– Хочешь еще честночочку? – начала было она.

Настал мой черед отмахиваться.

У меня ушло несколько секунд, чтобы сообразить, что она придумала новый вариант слова, которое, как мне казалось, уже вошло в наш совместный обиход. С ней не расслабишься.

Фильм. Блондинка. Брюнетка. Блондинка – скромница, брюнетка – искусительница. Мужчина-католик не позволяет завлечь себя в ловушку. Застряв в снегу в канун Рождества, мужчина вынужден провести ночь у брюнетки в квартире, в ее спальне, в итоге – в ее постели. Ничего не происходит, но ближе к рассвету, когда плоть слаба и он готов к первому поползновению, она выскакивает из постели. «Предпочитаю мужчин, которые знают, чего хотят». В то же утро, возле кафе, он случайно встречается с блондинкой.

Объявили антракт, Клара внезапно встала и сказала, что ей нужно позвонить.

Оставшись один, я огляделся в полумраке кинозала – входили зрители, в основном парами. Группа из четырех мужчин и одной женщины, все отхлебывают из огромных стаканов, не могут решить, куда сядут, – наконец один указал на задний ряд и шепнул: «Давайте сюда». Пара поднялась, чтобы дать им протиснуться. Один из пяти повернулся к другому и сказал: «Скажем спасибо». «Спасибо», – подыграл второй. В воздухе висело сдерживаемое возбуждение. Зрители приехали на этот фильм со всего города и, несмотря на все свои различия, признавали присутствие некой общности, хотя и непонятно какой. Может, это любовь к фильмам Эрика Ромера. Или любовь к Франции, к абстрактному представлению о Франции или к этим сокровенным непредсказуемым моментам смятения, которые Ромер на час-другой позаимствовал из наших жизней: он растянул их, приглушил шероховатости, убрал все случайности, придал им ритм, каденцию, даже мудрость, а потом спроецировал на экран и пообещал вернуть нам после сеанса в слегка видоизмененном варианте: вот вам ваши жизни обратно, но увиденные с другой стороны – не какими были, а какими вы их воображали, представление о ваших жизнях.

Я попытался представить себе, как пятеро этих друзей сгрудились в уголке соседнего «Старбакса», дожидаясь конца первого фильма, чтобы бежать на последний сеанс. Прибежали. Один вытащил пакет со сдобой, незаконно пронесенный в зал под пальто, – теперь он всех угощал. Примерно через минуту в зал вошла еще одна девушка, с огромной коробкой попкорна, в первый момент явно потерялась, затем заметила эту компанию и зашагала к ним по ступеням.

– Вот, еще это принесла, – объявила она, вытаскивая два больших желтых пакета «эм-энд-эмс».

Приятно было затеряться в такой толпе, смотреть на людей, улизнувших из шумного, холодного, залитого светом города в этот тихий оазис на Верхнем Вест-Сайде, где каждый надеялся краем глаза увидеть воображаемую Францию внутри себя. Приятно было знать, что Клара где-то снаружи, в вестибюле и скоро вернется, – приятно было думать, что на несколько секунд можно отгородиться от мира и, как только она придет обратно из тех мест, в которые удалилась для телефонного звонка, мы сядем рядом, как пассажиры на переполненном пароме, и снова уплывем в эту странную чарующую фантазию, изобретенную Ромером, которая живет не столько на экране, сколько в нас самих. Я окинул взглядом компании и пары в зале: некоторые явно счастливее других – счастливее меня, счастливее всех, кто не с любимым, хотя и некоторым из этих было неплохо. Приятно было думать, что случайное упоминание имени Ромера вчера в предутренний час подвигло ее на то, чтобы посмотреть этот фильм со мной.

Не так я воображал себе нынешний вечер. Но азартно радовался тому, как все произошло: что кто-то мне все-таки подвернулся, причем это оказалась Клара, Клара, с которой смеяться проще, чем с кем-либо еще, Клара, которая претворяет все в реальность задолго до того, как я осознаю, что мне это нужно, которая, купив два билета еще до моего появления, сделала мне лучший рождественский подарок со времен детства – подарок, который может обратиться в ничто, ведь не исключено, что прямо сейчас Клара пошла звонить другому мужчине и, будучи человеком настроения, может с легкостью вернуться, забрать свои вещи и забыть меня тут, в зале. «Прости, надо бежать, фильм отличный – рада была повидаться».