Андраш Беркеши – Венгерские повести (страница 80)

Я тут лишь кратко привел суть выступления старика. С изложением своих тезисов выступил и Толстяк. Он сказал, что цивилизация и увеличение количества людей на Земле — взаимоисключающие явления; современное оружие требует высокой развитости цивилизации; таким образом, война обеспечивает равновесие цивилизации перед лицом демографического взрыва, утверждение качества за счет количества. Значит, войны — евгеника человечества.

Только этого еще не хватало! Сидевший рядом невропатолог, собираясь устроить со мной вдвоем отдельную конференцию, спросил: «Что вы скажете об этом гибриде свинства и глупости?» Но я быстро заткнул ему рот: «Я тоже прагматист. Если войны — зло, почему же человечество так активно ведет их, тратит на них деньги, терпит их? Теперь уже не скажешь, что лица привилегированные — владельцы военных заводов, генералы и другие — не подвергаются опасности!..» Собрание наше длилось около трех часов, и я тысячу раз пожалел, что назвал Профа философом будущих синтезов. (А как спокойно принял он мои слова! Ничего нового я, очевидно, ему не сказал, но тогда зачем ему понадобилось так длинно это доказывать?)

Был уже шестой час, сержант с двух часов ждал меня, свидетельством этому были многочисленные окурки на синтетическом полу. Ругань, к счастью, не оставляет за собой следов. На рыбалку оставалось не больше часа. Мы даже посовещались, стоит ли ехать на озеро.

Оказалось, что стоило, да еще как!

Поймать мы ничего не поймали, даже подлещики попались лишь самые маленькие. Случилось иное, но лучше расскажу по порядку.

Сержант по пути снова стал мне доказывать, что большой хищник, которого я увидел с вертолета, и был пойманный им вчера окунь. (Стоит ли говорить, что его рыба имела огромный успех в кухне и в столовой для рядовых.) Сегодня нет смысла рыбачить в Воронке, попробуем поудить в Четках, так мы назвали озерца-бусинки, и Божьем Оке. Я чуть было с ним не согласился. Через полчаса я отказался от блесен и закинул обычную поплавковую удочку, пусть хоть какой — нибудь окунь попадется. Было уже четверть седьмого, и мы, помня вчерашние мучения, решили выкурить по последней сигарете, как вдруг…

Случилось то, что и назвать не знаю как… Вообще — то это называется хищничеством: внезапный плеск, рыбешки устремляются во все стороны, одна из них становится жертвой хищника. Волнение продолжается несколько секунд, потом стихает. А что произошло сегодня в Воронке в четверть седьмого вечера около зарослей водяного ореха?

Вода гейзером взметнулась вверх, поднялись огромные волны, нас чуть не опрокинуло, майор испуганно вцепился в край лодки, побледнел и беспомощно, как испорченная пластинка, шептал:

— Что это, доктор? Боже мой, что это, доктор?

А я в ответ, гордый своей правотой, но дрожащим голосом:

— Теперь — то мы уж не пойдем ни в Четки, ни в Божье Око.

В одно мгновение я опять взялся за спиннинг. Сержант вытащил свою удочку, черные окуни его больше не интересовали. А когда сумерки сгустились, понадобилась вся сила убеждения майора и атаки комаров, чтобы мы пришли в себя и вернулись к причалу.

29 августа

Я вертелся с боку на бок, до рассвета не мог заснуть. Стоило закрыть глаза, как передо мной возникали кипящая пена, набегающие волны, кровать качалась подо мной будто лодка, мне казалось, что я слышу шелест камышей. Очнувшись от короткого забытья, я продолжал думать все о том же.

В девять часов я пошел вместе с невропатологом и со штабом в Санаторий. Распылитель висел на предназначенном ему месте, на проволоке, протянутой между деревьями. Ко мне подошла цыганка, спросила, что им делать. (Почему у меня спросила, а не у невропатолога, который уже был тут и записывал данные? Телепатия? Родство душ?) Остальные полукругом стояли дальше, но так, чтоб им был слышен наш разговор, тут были и близнецы и крестьянин. Очевидно, женщина говорила от имени их всех.

Что им делать? Собственно говоря, ничего. Пусть ведут себя как обычно, делают, что всегда делали, вчера или в любой другой день. Женщина покраснела, на глазах слезы, как у начинающей актрисы, в первый раз выходящей на сцену. Мне стало жалко бедняжку.

— Что вам делать?.. Лучше всего оставайтесь тут, на воздухе. И двигайтесь, придумайте что — нибудь… Знаете что, играйте в волейбол! Это лучше всего. Когда услышите звонок, выходите сюда, разбейтесь на две команды, разговаривайте, у вас еще есть время. Словно вы действительно участвуете в матче.

По глазам ее вижу, что верит мне и благодарит. Мне показалось, что она хочет еще что — то сказать. Подождал немного, прежде чем повернуться и уйти, но она опустила голову и отошла в сторону. В кладовой мы убедились, что спиртные напитки потребляются ими что надо. Но запах алкоголя я почувствовал только у боксера. Остальные, возможно, спрятали по бутылке на завтра для храбрости.

Сержант на кухне заказал для нас провизию, в одиннадцать часов мы были уже на месте, причалили к камышу, закинули удочки.

Я взял с собой четырехметровое удилище и пятидесятиметровую крепкую леску для больших щук. Верхняя треть удилища мягкая и гибкая, леска от нее не оторвется, а нижние две трети твердые и длинные, чтобы можно было вываживать добычу твердой рукой. Глубина у водяного ореха три метра, грузила я установил на два с половиной, на крючки надел подлещиков величиной с ладонь. (По совету сержанта плавники я срезал. Хотя мы оба уже говорили и пришли к заключению, что это суеверие. Если озерный хищник не сожрет наживку, напрасно мы и плавники отрезали, а если схватит, то и маленького сома сможет проглотить, а глотает щука с головы, никакие плавники ей не помешают.)

До первых часов пополудни ничего не случилось, поверхность воды оставалась гладкой. Я несколько раз менял наживу, рыбешки в теплой воде долго не выдерживали на крючке, да и окуни объедали их. Около половины четвертого наживка вдруг как взбесилась, выбрасывала поплавок, сносила его, моталась по кругу, насколько позволял груз. Продолжалось это с полминуты, а потом началась вчерашняя кутерьма. Я испугался, что хищница и меня за собой утащит. Но нет. Волны улеглись, и поплавок перестал метаться. Что случилось? Сожрала незаметно наживку? Я вытащил лесу, рыбешка на крючке цела.

— Подлюга прячется у самого водяного ореха, а нападает поверху. Подтяните грузило, доктор!

Я послушался, переставил грузило на полтора метра, а потом еще приподнял до одного метра. В пять часов вода была такой гладкой и спокойной, словно в ней все умерло. Лишь у самых камышей выглядывала голова огромной лягушки. Большие глаза сверкали, и была она совсем неподвижной. Но вот что — то привлекло ее внимание, медленно, осторожно лягушка сделала лишь одно движение и исчезла под водой. Снова высунула голову метра на два ближе, опять остановилась, чем — то заинтересованная. Лягушку привлек красный цвет поплавка, и она пыталась приблизиться. Рыбешка на крючке снова ожила, поплавок то погружался в воду, то выскакивал наверх, лягушкой овладел охотничий азарт. Она была уже совсем близко от поплавка, когда раздался всплеск, наше внимание было отвлечено маневрами лягушки, и мы лишь на мгновение увидели огромную рыбью голову.

— Как у крокодила, клянусь, доктор, как у крокодила. Вам приходилось видеть что — либо подобное?

Насчет крокодила — это, конечно, преувеличение, но с головой матерого волка сравнить можно, и зубы волчьи. В этой пасти и исчезла лягушка.

— Да она, оказывается, лакомка, доктор. Но мы найдем, что ей придется по вкусу!

Сержант открыл ящик с инструментами, прикрепил к леске маленький тройник, привязав к нему красную ленточку.

— Внимание! — Сержант медленно вел тройник с ленточкой вдоль камыша, заставляя ее плясать на воде. — А вам я предлагаю прикрепить к леске пробку, груз, все, что найдется, только наживку и тройник не трогайте.

Поймать лягушку оказалось легко, но вот вытащить из всех ее четырех лапок впившиеся в них крючки гораздо труднее, а нацепить ее скользкую шкуру на один из концов тройника и вовсе трудно, так как ей это очень не нравилось. Откровенно говоря, я ее понимаю, мне бы тоже это не понравилось.

Удить рыбу на лягушку в качестве наживки — развлечение небольшое. Без поплавка и груза лягушка делает все, что ей хочется, и все время старается спрятаться в камыши, мне надоело вытаскивать ее из камышей и беспрестанно направлять в другую сторону, я боялся замутить воду и разогнать рыбу. Наконец лягушка устала. А четверть седьмого, как по расписанию, взметнулась вверх волна из озера, страшная сила чуть не вырвала удилище у меня из рук, даже руку мне чуть не оторвала. Не успел я прийти в себя, как все вокруг так же внезапно успокоилось — крепчайшая леса оборвалась, как тонкая нитка.

— К этому зверю другой подход нужен, — вздохнул сержант.

Мне трудно теперь вспомнить, кто из нас двоих кого утешал, так как оба мы были в отчаянии.

Сержант надеялся на новое чудесное средство. В продовольственном складе водились мыши. Комендант рассыпал перед ними отравленную пшеницу, расставлял старинного фасона мышеловки с опускной дверцей. Щука непременно обрадуется таким жирным брюхатым тварям, черт побери.

На этом мы и порешили. А что нам еще было делать?

30 августа

Я подозревал, что не удастся быстро освободиться, поэтому с раннего утра приготовил все нужное. Есть у меня толстое пластиковое удилище, употребляю я его редко — для ужения карпов в камышах. К нему я прикрепил катушку с самым крепким шнуром. Уже много лет я не пользуюсь такой грубой снастью, но теперь это как раз то, что мне надо, — разорвать шнур просто невозможно, последнее время я употреблял его, чтоб привязать лодку или на что — либо подобное, его даже ножом не перережешь, обычно я пережигаю его зажигалкой. Осталось его у меня метров сорок, хватит с избытком, да я и не отпущу так далеко рыбу, она может уйти в камыши или спрятаться среди стеблей водяного ореха, тогда прощай добыча! Уж если я поймаю чудовище, надо удержать. В дело пошел самый большой мой, норвежский тройник.