Андраш Беркеши – Опасный водоворот (страница 54)

— Шари, — серьезно спросил Доктор, — ты действительно думаешь, что я враг?

— До тех пор, пока вы не убедите меня в обратном, да.

— Шарика, не обижай товарища Кальмана… Он очень порядочный человек. Но что случилось? Ты пришла так поздно, несмотря на комендантский час. Может быть, плохие вести? — шепотом спросила Клари.

— Как сказать, — начала девушка. — Ничего особенного, но я не скажу ни слова, пока не узнаю все о Кальмане.

— Расскажите ей все, — подбодрила Клари Кальмана.

Около часа Доктор рассказывал свою историю недоверчивой Шари. Девушки обрушила на него ливень перекрестных вопросов.

Наконец она сказала:

— Давно пора было одуматься… Я не забыла, как ты и другие твои слишком ученые друзья иронизировали: «Крестьянскому философу снятся разные ужасы…» Ну да ладно, теперь это не имеет значения.

— А откуда ты узнала, что я был среди мятежников?

— Откуда? — спросила девушка. — Да ведь у твоих студентов глаза открылись раньше, чем у тебя. Двадцать шестого вернулось человек пятнадцать из них во главе с маленьким Геренчером.

— А сейчас где они?

— Часть вернулась домой, в провинцию, некоторые в общежитии, а кое-кто работает со мной.

— Ну, теперь ты можешь сказать, зачем пришла, Шарика? — спросила Клари.

— Я пришла, чтобы бороться… Ребята спрашивают — и вопрос этот вполне закономерен, — что с профессором Борбашем. Если он скажет, что Имре Надь предатель, то они поверят.

— Но, Шарика, Дежё этого не скажет… Он очень уважает Имре Надя… — сказала Клари. — Назвать Имре Надя предателем! Это немыслимо…

— Мыслимо или нет, но Имре Надь предатель! Я так считаю. Только ребята мне не верят. Они говорят, что я сектантка. Они признают, что во многом я права, но хотят бороться только против контрреволюционеров-бандитов, а не против правительства.

— Сложное положение, — сказал Кальман. — Мне кажется, Шарика, ты перехватила. Сейчас нам нужно усиливать правительство и бороться против бандитов, которые выступают против правительства.

— Боже ты мой, — схватилась за голову девушка, — и у нас в университете такие преподаватели, к тому же еще философы, и они учат диалектике… Ужасно! Алика, умоляю тебя, где твой здравый смысл? Попытайся мыслить реально. Пусть тебя не волнует, как оценивают происходящее там, наверху, в руководстве партии. И они тоже люди, а сейчас там неразбериха, какой никогда не знали марксистские партии. Там смотрят на события сверху, а нам снизу виднее.

Она отпила глоток воды и продолжала:

— Правительство считает восстание народным, национальной революцией. Это никак не вяжется с действительностью. Если это революция, тогда нужно следовать марксистско-ленинской теории… Но какая же это революция, когда преследуют коммунистов?! Вот где доказательства хромают… Дают амнистию всем взявшимся за оружие, более того, правительство формирует из них свои вооруженные силы. Правительство признает деятельность национальных комитетов, ставит их даже выше Советов, Имре Надь включает в правительство людей, которые снискали себе известность борьбой против пролетарской власти… Друзья этих людей сидят в тюрьмах — их выпускают и реабилитируют.

— Кого ты имеешь в виду? — спросил Кальман.

— Кого? Например, Белу Ковача.

— Бывшего секретаря партии мелких сельских хозяев?

— Да. Его арестовали за участие в заговоре Ференца Надя — Дальноки.

— Верно, — кивнул Кальман.

— Если один из участников контрреволюционного заговора может быть министром в правительстве, то почему генерал Лайош Дальноки Вереш, который сидит сейчас в тюрьме, не может стать командующим армией? Нужно тогда выпустить из тюрьмы и его и других. Назначение Белы Ковача министром означает, что Имре Надь признает справедливость заговора тысяча девятьсот сорок седьмого… Кто же прав: те, кто, защищая народную власть, осудил этих людей, или те, кто боролся против народной власти? Здесь не может быть компромисса! Огонь и вода несоединимы… Я могу продолжать?

— Говори! — сказал Кальман.

— Многопартийная система… Ты хорошо знаешь, что для нас это пройденный этап. Удовлетворение этого требования означает отказ от диктатуры пролетариата. Разве восстановление буржуазной демократии не есть контрреволюция? Я учила, что это так! Здесь, Алика, не может быть компромиссов. И если все это делает коммунист, то он предатель независимо от того, сознательно он поступает или нет, хочет он этого или нет! Лавина тронулась… Не думаешь ли ты, что люди, которые срывали красные звезды, сжигали красные флаги, громили комитеты партии, убивали их защитников, вырезали у людей сердца — и все это во время боя, — что эти люди, придя к власти, снова будут вывешивать красные звезды и красные флаги? Восстанавливать памятники советским воинам, здания партийных комитетов? Наивное предположение… Может ли в таких условиях сохраниться диктатура пролетариата? Нет, ты должен это видеть по крайней мере так же ясно, как я. Знаешь, что сейчас нужно?

— Что? — спросил Кальман.

— Новое правительство! Коммунистическое правительство, которое сильной рукой наведет порядок и затем приступит к исправлению ошибок. И за это мы должны бороться…

— Может быть, ты и права, Шарика, — сказал Кальман, — но положение значительно сложнее, чем тебе; кажется.

— Словом, снова начать сейчас спорить, гадать, оценивать обстановку?! Алика, ничего не делается само собой. Нужно действовать, действовать так, как мы находим правильным. Завтра мы сформулируем свои взгляды и, если обстоятельства вынудят…

— Что нужно делать, по-твоему?

— По-моему, — ответила девушка, — нужно помешать объединению контрреволюционных сил. Надо оторвать от них честных, но заблуждающихся людей… Необходимо внести ясность. Нужно посеять смятение в ряды противника. Этому послужит выпуск листовок, в которых будет сказано, что мы не отдадим назад заводы, землю, что мы хотим строить социализм. Пусть люди подумают. А потом мы пойдем дальше. Ротатор я уже достала.

— Хорошо, начнем, — сказал Кальман, — но сегодня не будем говорить с профессором. Лучше утром… Я сам поговорю с ним.

Эржи разбудила какая-то возня у дверей. Сначала щелкнула ручка, потом кто-то стал поворачивать ключ в замке. Сердце ее сжалось от страха, она боялась шелохнуться. Лежала и ждала, что будет. Грудь ее тяжело вздымалась. Она дышала порывисто, неровно. «Пришли за мной!» — пронеслось в мозгу.

Она в ужасе открыла глаза. В комнате было темно. «Все, спасения нет… Конечно, пришли за мной…»

Она никогда еще так не боялась. «Мужчины в таких случаях храбрее. Почему боятся женщины? Было бы по крайней мере оружие или яд… Говорят, цианистый калий быстро убивает… за несколько секунд. Но отравившиеся выглядят безобразно. Правда, я не видела отравившихся, но девушки говорили…»

Она услышала, как открылась дверь и кто-то вошел в прихожую. Зажегся свет. «Вот сейчас, сейчас войдут», — подумала она, но, оцепенев от страха, не могла шевельнуться. Шаги приближались. Вот они уже у двери, кто-то взялся за ручку… медленно нажимает ее… Вот он остановился, прислушивается… «Ой!..» — и она закрыла глаза.

Дверь тихо открылась, кто-то вошел в комнату. Сквозь ресницы пробивался свет. Она не двигалась… Мучительной была эта мертвая тишина.

Ласло окаменел от удивления. Он оторопело смотрел на лежавшую на тахте девушку и не мог отвести глаз от ее волнистых каштановых волос, матового цвета овального лица, белой кожи рук, выглядывавших из-под одеяла, и маленькой, упругой груди, которая то поднималась, то опускалась.

«Укрою ее, — пронеслось в мозгу, — ей холодно…» Но застыл на месте. «Нет, еще минуту посмотрю на нее… Конечно, это нехорошо, низко, но я так мечтал увидеть ее, все ее тело». Он чувствовал, что теряет самообладание. Потом, овладев собой, на цыпочках подошел к кровати. Еще шаг, другой…

Эржи не могла шевельнуться, словно разбитая параличом. Веки ее невольно приподнялись, чуть-чуть. Она смотрела сквозь густые сомкнутые ресницы. Перед нею вырисовывалось лицо, все яснее, все четче. Она увидела перед собой знакомые черты: бронзовая от загара кожа, густые брови, худощавое мужественное лицо, на котором кожа натянулась еще больше, чем раньше. В ней словно что-то оборвалось, тело стало невесомым. Напряжение, скованность, оцепенение — все прошло. Она широко открыла глаза. Радостно забившееся сердце, казалось, наполнило своим стуком всю комнату, а на глаза почему-то навернулись слезы…

Она почувствовала на своих губах губы юноши. Две сильные руки обняли ее пылающее тело. Они сжимали ее, словно железные клещи. И она не сопротивлялась. Она позволяла это, она желала, чтобы ее ласкали, обнимали, целовали, защищали, прижимали к себе ее трепещущее тело… Она видела перед собой светлые курчавые волосы любимого, ощущала на своей груди его горячие губы, наслаждалась прикосновением его обветренных ласкающих рук… А потом она почувствовала, как горячо его тело. Они прижались друг к другу и понеслись, понеслись, погружаясь в какую-то туманную глубину…

Они упивались друг другом. Они дали волю затаенным чувствам, которые хранили до сих пор в глубокой тайне, и теперь тела их обнажили эту тайну. Потом девушка, утомленная счастьем, отдыхала на широкой груди юноши. Они не решались заговорить. Не решались задавать вопросы, боясь нарушить волшебное очарование этих мгновений… Пусть они длятся вечно. Как хорошо и покойно друг подле друга, в объятиях того, кого любишь больше всего на свете. Слушать биение сердец, чувствовать, что они полны жизни. Скорей бы миновать этот опасный водоворот! Потом снова будет светить солнце, и ничего, ничего не надо будет спрашивать о прошедших днях, ни о чем не надо будет вспоминать. Пусть это забудется… И простить все, и примириться, и любить, любить вечно…