Андерс Рослунд – Брат за брата (страница 39)

– Я верну все, что у Винсента под кроватью. Честное слово.

– Как?

– Положу под дверь. Ну, там, где взял. Чтобы нашли.

Вряд ли такое возможно. Но у мамы вид теперь не такой грустный, чем как был, когда они пришли.

– Этого мало. Слышишь, Лео? Ты должен еще попросить прощения.

– Мама, дверь была открыта, и я вошел. Оно просто там лежало. Я подумал, что… Винсент обрадуется.

Феликс помалкивает. Он уже сказал предостаточно. Но он знает, что брат лжет, и ощущения странные: мамино тело как будто усыхает, уменьшается – как голос, теперь едва слышный.

– Лео, ты старший. Старший. Это значит, что ты отвечаешь за происходящее дома, пока я здесь. Но это не значит, что ты можешь решать проблемы таким способом. Слышишь? Невыносимо, что ты тоже как…

Она обрывает себя посреди фразы. Но поздно – Феликс понимает, про что она подумала, про кого она хотела сказать, когда сказала, что Лео решает проблемы, как он. Лео тоже понимает: губы у него стали узкими, он злится.

– Мама, я не могу просить прощения. Тогда… неужели ты не понимаешь? Все станут болтать. Лучше оставить, как сейчас. Сейчас никто не знает. Можно же просто оставить так, как есть?

– Нет. Ты должен извиниться. Это и значит быть старшим.

Четырнадцать лет. Вот сколько ему. Это ведь не так уж много? На самом-то деле?

Ему хотелось бы убраться отсюда, прямо сейчас. Исчезнуть. Прочь от мамы, которая не понимает. Но он обещал отцу взять все на себя.

– Мама, послушай. Та тетка из социальной службы – что она тогда, к примеру, скажет?

Он как будто… бросает матери вызов. Угрожает. На самом деле он не хотел, но так это прозвучало.

Лео пытается объяснить еще раз. По-другому.

– Я только хочу, чтобы Винсент и Феликс, чтобы они… Прости. Это больше не повторится.

– Точно?

– Точно.

И у мамы вдруг снова делается ужасно утомленный вид, глаз снова скрывается в отеке, как когда они пришли.

– Мы еще поговорим об этом, потом. Когда я вернусь домой.

Перед уходом Феликс крепко обнимает маму, и она легонько целует его в щеку, шепчет, что любит его. Лео ее не обнимает, нельзя, он только бормочет: «Пока!». Потом, на протяжении всего пути по светлому больничному коридору, они не говорят друг другу ни слова, и в лифте Феликс становится в одном углу, а Лео – в другом. Между ними – несколько километров.

– Какой большой лифт. На такую длину я прыгаю на физкультуре.

Отвечая, Лео не смотрит Феликсу в глаза.

– Это чтобы можно было вкатить носилки с больными. И мертвыми.

– Мертвыми?

– Люди умирают в больнице. Труп кладут на носилки на колесах. И везут в морг.

– Мо… морг?

– Это такой ненастоящий дом. Морозильник в больничном подвале, для мертвецов. Их потом разрезают, чтобы узнать, отчего люди умерли.

Двери лифта открываются, и Лео направляется прочь широкими шагами, Феликсу трудно поспевать за ним. К тому же у него из головы не идет дом, который – морозильник с разрезанными телами. Люди в больнице должны выздоравливать, а не умирать.

– Слушай, Лео… А мама?

– Что?

– Она же не умрет?

Лео останавливается на полпути в парке, Феликс – на полшага за ним. Парк? Уже? Феликс вертится на одном месте. Он не понимал раньше, как далеко человек может уйти, не думая, что идет. До больницы – с полкилометра.

«Нет, братишка. Мама не умрет».

Как здорово было бы услышать такое. Но Лео, кажется, сомневается, и это совсем не здорово. Пусть лучше сомневается насчет денег из магазина, а не насчет умрет мама или нет.

– Она не умрет, пока ты будешь делать, как я скажу.

Лео кладет руку Феликсу на плечо.

– Феликс, не говори маме о том, что мы делаем. Никому не говори.

– Хочу – и говорю.

– Кое о чем в нашей семье не говорят. Как папа учил нас.

– Сорри, но я скажу, если захочу.

– Ты никому больше не будешь об этом трепаться, понял? Ни о магазине, ни о сумке! Никто ничего не должен знать. Знаешь, что будет, если ты разболтаешь? Соцтетка заявит на нас, и ты угодишь куда-нибудь на север в Норрланд, Винсент – на юг в Сконе, а я – посередке, в какую-нибудь сраную тюрьму для несовершеннолетних. Ты этого хочешь?

– Нет.

– И маме станет еще хуже, чем сегодня. Ты этого хочешь?

– Нет.

– Так почему ты не держишь язык за зубами? Зачем растрепал маме?

– Потому что Клик тебя поймает!

Лео убирает руку с плеча Феликса и теперь сильно обхватывает его уже обеими руками – мама бы так не смогла.

– Братишка, что ты себе напридумывал? Говорю же, я обдурю этого идиота Клика. И ты мне поможешь. Но мы должны держаться вместе.

И он широко улыбается, как когда знает, что Феликс больше не будет с ним спорить.

– Меня какое-то время не будет. Максимум – два часа. Присмотри за Винсентом. Убирай эту гадость ему ото рта, когда он пьет, ему обязательно надо пить.

– А ты куда?

– Поезжай домой, к Винсенту – и все. Я потом приготовлю поесть.

Минута, другая – и младший брат бредет домой. Сам Лео избирает противоположное направление – к автобусной остановке, к тому, что требуется для Лассе-Наркоты. Он доволен. Он поступил правильно. Несмотря на разочарование, когда Феликс начал болтать, он удержал злость в себе. Ему позарез надо уговорить Феликса, заставить его передумать. Феликс нужен ему. И ни мама, ни полиция, ни соцтетка, никто в целом мире не должен знать, что он задумал. Все может рухнуть в одну секунду, такое уже случалось.

Но он не будет, как отец. Тут мама ошибается.

Отец не стал бы готовиться заранее.

Вот почему Лео двинулся сейчас в обход – проверить парковку между невысокими многоквартирными домами и кустарником, в котором удобно прятаться. Вон они – стоят, как им и положено, шеренгой, по стойке смирно, перед каждым парковочным местом, с прямой спиной, молчащие. Парковочные автоматы. Последнее из того, что ему потребуется.

Когда стемнеет. Когда никто не увидит его, а парковка будет забита машинами.

На автобусной остановке дело идет быстро: нужный автобус уже ждет, и Лео покупает билет туда и обратно до Бурлэнге, платит монетами из кассовой жестянки, которые заранее отсчитал и положил в особый пластиковый кармашек, сплошь монеты по пятьдесят эре. Тридцать восемь минут до следующего городка, однообразное путешествие, в основном сосны да время от времени – безлюдные «карманы» для отдыха. Там, подальше от дома, он начинает с магазина косметики, оттуда, где полки с париками, собрание анонимов – безглазых пластмассовых голов. Он останавливается на одном – прическа в точности как у того парня, которому отец остриг волосы в пивной, длиной до плеч и, согласно ценнику, темно-русые – темнее, чем его собственные светлые волосы. Сто двадцать пять крон со скидкой. Потом табачный магазин, сигареты лучше покупать за пару миль от дома, чтобы избежать вопросов. Пачка «Джона Сильвера» – имя, как у одноногого пирата из «Острова сокровищ». Он снова расплачивается деньгами из кассовой жестянки. Купюры занимают меньше места, монеты оттопыривают карман куртки. Ушло почти все, а чтобы закончить Лассе-Наркоту, ему нужно больше, чем дадут парковочные автоматы.

Полная луна.

Ее яркий свет смешивается со светом уличных фонарей, пробивается сквозь опущенные жалюзи. Полчаса до полуночи. Он ждал в темноте, пока Феликс с Винсентом не засопят.

Малиновый мармелад, билет на автобус, парик, сигареты. Осталось двадцать четыре кроны, этого не хватает, надо еще сто двадцать четыре, чтобы купить остальное.

Вот эту задачу и надо сейчас решить.

Стамеску с молотком в рюкзак – они почти всегда пригождаются. Он заглядывает из прихожей в комнату Винсента – посапывание перешло в равномерное дыхание, самому младшему даже не снятся сны – он просто спит сном без сновидений, самым лучшим. Бинты вокруг рта чуть покоричневели, как после изрядного количества шоколадных шариков.