Андерс Рослунд – Брат за брата (страница 41)
– Лассе-Наркота. Я брошу их на землю, когда буду ждать возле магазина. Их-то и найдет полиция.
– Какая полиция?
– Ложный след – это чтобы обдурить легавых. Представь себе, что я стою на площади, а кто-нибудь идет мимо и видит…
Он выбирает сигарету, которая испускает последний дым, и сует ее в рот, в угол рта, как в кино. Потом набычивается, ссутуливается, лохмы лезут на глаза. И голос у него делается грубый.
– Здоров, пацан, короче, я – Лассе-Наркота.
Феликс понимает: Лео думает, что это смешно, что он смешной. Но ему ни капли не смешно.
– Ну чо, Джонни-щипач, пофигачим вместе? Своруем кой-чего по мелочи?
Дурацкий парик. Дурацкий голос. Дурацкие слова.
– Лео, полиция. Тебя будут искать.
Лео распрямляет спину, голос снова нормальный.
– Нет, братишка. Полицейские будут искать Лассе-Наркоту. Мы их обдурим, мы умнее. Одному четырнадцать, другому одиннадцать. Никто на нас не подумает.
Лео кладет руку на плечо Феликса.
– Так как? Лассе-Наркоте нужен приятель. Чтобы обделать дело, ему нужен Джонни-щипач. Иначе он не справится.
Но Феликс выворачивается из-под его руки.
– В прошлую ночь ты разбудил меня из-за дурацкого мешка и дурацкой жестянки. А эти, блин, по одной кроне, откуда взялись? Ты правда думаешь, что у нас получится стащить сумку, в которой до фига тысяч? Зачем тебе это, Лео?
Друг напротив друга. Так он стоял перед отцом после маминого бегства. Примерно там, где расплылось самое большое кровавое пятно. Пахло едой, которую мама приготовила и которую они не успели даже начать есть, спагетти с мясным соусом, и этот запах смешивался с запахом маминой крови.
Лео помешал ему забить мать до смерти, и они стояли и смотрели друг на друга.
Когда отец сказал это.
– Он так мне сказал. Но ты этого не слышал, потому что убежал и спрятался.
– А он разве говорил, что мы должны тырить деньги? Ни фига он такого не говорил. И я тоже кое-что слышал: что сказала мама. Но ты, может, не слышал, что сказала мама?
– Он сказал, что я должен обо всем позаботиться. Вот я это и делаю.
Парик сидит кое-как, его легко снять, и Лео кладет его на стол, тушит сигареты одну за другой. Спорить с ним, когда он снова стал собой, проще. Феликс чувствует, как слова льются из него, и укрепляется духом против старшего брата.
– Ладно. Винсент – мумия. Мама в больнице. А папа – в тюрьме. А ты… спалишься и тоже сядешь?
– Я не спалюсь.
– Хорошо было четыре года. Все было… нормально. Потом папу выпустили из тюрьмы. И он приехал прямиком сюда. И избил маму. И вот снова все плохо.
Когда слова вытекают до конца, настает черед слез. Он всхлипывает, все громче – он, который никогда не плачет, который не плакал, даже когда папа бил его, ни разу с тех пор, как это началось. И теперь он выплакивает все слезы сразу.
– Не буду. Слышишь? Не буду!
– Феликс, ты же знаешь – Джонни-щипач всегда помогает Лассе-Наркоте.
– Я не потому что… просто это нехорошо. Нехорошо – и все.
Он поворачивается к кухонному столу, вспоминает другой, в другой квартире. Как он лежал на полу и заглядывал через порог. А на
– Всякое странное на столе. Ну и что, что это было четыре года назад – ты же тоже отлично все помнишь. Ты думаешь, что все на тебе, но мама сказала: тебе не обязательно быть, как папа.
Он плачет и плачет, слезы все текут изнутри, они величиной уже почти со щеку. Наконец старший брат берет пустой пакет из «Консума» и сует в него и парик, и пачку сигарет.
– Что… ты делаешь?
Лео крепко затягивает тесемки пакета, завязывает узел, еще один. И ставит пакет у ведра под мойкой.
– Ты прав.
Феликс вытирает слезы обеими ладонями.
– В чем, Лео?
– Ну его к черту.
Лео крепко обнимает младшего за плечи.
– Лассе-Наркоты больше нет.
– Честное слово?
И тоже обнимает его.
– Честное слово.
«Если ты втянешь моего брата, я втяну твоего»
Лопата тяжело лежит в его руке. Может быть, поэтому она так легко скользит, уходит так глубоко в землю. Или просто тут нет спутанных корней и острых камней. Стальное лезвие ударяется о деревянную крышку, встречает пористую поверхность – как бывает, когда дерево долго пролежало в земле.
Он точно знает, что в ящике.
Папа.
Он немного сдвигает крышку, открывает медленно.
Ничем не пахнет, а ведь должно бы? Папа лежит здесь совсем как во время прощания в больничной молельне. Отличный костюм. Зачесанные назад волосы. Пепельно-серая кожа.
Джон Бронкс расстегивает отцовский пиджак в тонкую полоску и белую сорочку, галстук оставляет завязанным, но сдвигает в сторону, чтобы не мешал. Наклоняясь, случайно задевает плечом земляную стенку, комок земли падает на обнажившийся отцовский живот и грудь, Джон сбрасывает его рукой, ощущает края раны под ладонью и начинает считать. Двадцать шесть. Двадцать шесть? В протоколе о вскрытии сказано – двадцать семь.
– Ищи дальше.
Папин голос.
– Ребро под левой рукой. Последний удар пришелся туда.
И когда Бронкс поднимает отцовскую руку, чтобы рассмотреть двадцать седьмую рану, он слышит, как у отца стучит сердце. Сильно. Тук, тук. Тук, тук. Словно отец сопротивляется.
Бронкс сел в кровати.
Сон. Такой странный. Но то, что ощущалось как настоящее стояние в могиле, было не на самом деле.
Облегчение – вот что он почувствовал.
Опять стук. Входная дверь.
Мобильный телефон лежал на полу – 05.57. Он не проспал и двух часов.
Какой идиот ломится к людям в такое время?