Андерс де – Конец лета (страница 45)

Исак пытался вызвать у нее улыбку — явно надеялся на свое обаяние.

— Отец служил на корабле, его подолгу не бывало дома. Иногда по нескольку месяцев подряд. Когда мне было лет десять, он уехал навсегда. Я писал ему, но со временем все реже. Мало-помалу мы потеряли друг друга из виду, и не могу сказать, что меня это сильно опечалило. — Он пожал плечами. — Прошлой зимой мама заболела. У нее обнаружились проблемы с почками. Пошли разговоры о трансплантации. Больница проверила меня как возможного донора, но оказалось, что я не подхожу. Мы с мамой не были родней. Можешь себе представить мое потрясение.

Вероника заметила, что дышит часто-часто.

— Мама была в очень плохом состоянии, так что я не стал требовать у нее ответа. Но зато обшарил ее квартиру. Заглянул в старый альбом и обнаружил, что там нет моих младенческих снимков. Раньше мне это было все равно, но теперь ситуация изменилась. Я поискал еще и понял, что в маминой квартире нет никаких моих следов до шестилетнего возраста. Ни свидетельства о крещении, ни малышовой одежды… вообще ничего. К тому же я хорошо помнил то, о чем рассказывал в твоей группе… — Он взмахнул рукой. — Большой сад, гораздо больше нашего. Шалаш, дуплистое дерево. Пропавший мальчик. И — это имя.

— Билли, — не удержавшись, выговорила Вероника.

Исак снова медленно кивнул и положил пакет с горошком на стол.

— В конце концов я пришел к маме с вопросами, но она так разволновалась, что медсестре пришлось дать ей успокоительное. И я решил подождать, когда ей станет лучше. Прогноз врачей был многообещающим. Однако прошлой весной, прямо посреди процедуры диализа, у нее резко упало давление. Мне позвонили, но я не успел… — Он отвернулся, глаза увлажнились. — Я пытался найти отца, но он несколько лет назад уехал, и никто не знал, куда. Возможно, вернулся в море. Тогда я начал искать зацепки в сети. В основном про усыновление и всякое такое. Когда я задал свой год рождения, слово «исчезновение» и имя «Билли», поисковик выдал статьи о твоем младшем брате. Может, это и банальность, но у меня в голове как дверь открылась. Дверь, о существовании которой я даже не догадывался.

Сердце стучало где-то в горле, было трудно дышать.

— И ты стал искать дальше?

— Да, я отправился в Рефтинге. Сначала просто колесил по району — хотел проверить, узнаю ли места.

— И как? Узнал?

— Мне показалось, что да, но по-честному — я не уверен. Ты хорошо помнишь себя шестилетнюю?

Хорошо, подумала Вероника, но решила не отвечать. На сетчатке замерцало мамино лицо. Время до Билли, когда она еще была маминым мышонком.

— Я, естественно, проезжал мимо Баккагордена, но не осмелился позвонить в дверь, — продолжал Исак. — Я ведь не знал точно, с чего начинать. Я решил пока поприслушиваться, поотираться в кабаке, в пиццериях. Кто-то упомянул старого алкаша, который, как думали, был замешан в исчезновении Билли. И я поехал в дом престарелых. Назвался там племянником старика.

— И? — Вероника затаила дыхание. Пульс грохотал в висках.

Исак покачал головой.

— Я никогда раньше его не видел. Во всяком случае, мне так показалось. Штука в том, что чувак отреагировал так, будто мы знакомы.

Он выпрямился, улыбнулся и как-то ужасно знакомо склонил голову набок.

Вероника вышла в прихожую, достала из бюро фоторобот и дала его Исаку.

— Так выглядел бы взрослый Билли, — сказала она. — Ты ведь уже видел это изображение, верно?

Исак не ответил, но она знала: видел. Знала, что он, посмотрев на фоторобот, сделал те же выводы, что и она, но не готов говорить о них. По крайней мере, пока. Молчание затянулось, и Вероника спросила:

— Что было потом?

— Ах да. Я стал думать, как мне связаться с твоей семьей. Я видел твоего отца в поселке, но подойти не решился. Что бы я ему сказал? А твой брат — полицейский, и обращаться к нему мне совсем не хотелось.

— Почему?

Исак поколебался.

— Мне раньше приходилось иметь дело с полицией — подростком наделал кое-каких глупостей. И я опасался, что твой брат, если начнет рыться в моем прошлом, узнает о них и у него сложится обо мне предвзятое мнение. Так что оставалась только…

— Я.

— Точно. Найти тебя было не так-то просто. Я спросил тетку в библиотеке, сказал, что я твой старый приятель. К тому времени я уже часто там бывал, меня знали в лицо. Людям я обычно нравлюсь, особенно пожилым женщинам. Моя тайная суперсила.

Он снова криво улыбнулся, и на этот раз Вероника ответила улыбкой.

— Библиотекарша знала твоего папу. Она рассказала, что ты живешь в Стокгольме и нечасто бываешь дома. И что ты сменила имя. Я нашел твою фотографию в старом школьном альбоме, а потом мне оставалось лишь открыть телефонный справочник и проверить всех Вероник Линд в Стокгольме и окрестностях. Вас всего пять, ты оказалась второй. Психотерапевт — вот в ком я нуждался. И я решил, что это судьба. Я по твоим глазам понял, что между нами существует связь. Ты, наверное, тоже это почувствовала?

От взгляда синих глаз Исака биение пульса Вероники, и так уже грохотавшего в висках, словно бы распространилось по всему телу. Она молча встала, вышла на кухню и достала виски. Щедро плеснула в стакан, покрутила. Потом взяла бутылку, еще один стакан и вернулась в гостиную.

Глава 54

Она проснулась от звонка в дверь; неприятное чувство, что ей снилось что-то важное, эхом отдалось в голове. Что-то про игру в прятки, про ветряных великанов, не сводивших красных ночных глаз с кукурузного поля. Еще во сне был аромат роз. И хотя Вероника пыталась удержать этот сон, он мелким песком высыпался из ее головы, оставив во рту ощущение шершавости.

В дверь снова позвонили. Вероника, вырванная из грез, встала, натянула халат и потащилась в прихожую. В гостиной стояли бутылка и стаканы, пустые. Возле них — две коробки из-под пиццы и грязные ножи и вилки. Плед комком лежал в углу дивана, на нем — окровавленный пластырь.

Как много она вчера успела рассказать Исаку? Кажется, почти все; теперь Вероника в этом раскаивалась. Надо было сохранять спокойствие, не позволять потоку тащить себя. Но рассказ Исака потряс ее до глубины души. А виски сильно упростило дело.

Звонок продолжал надрываться, отчего головная боль усилилась. Вероника добралась до двери и приоткрыла ее. На пороге стоял Рууд.

— Чт-то вы здесь делаете? — с трудом выговорила она.

— Просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

Он жестом указал на дверь; Вероника открыла и впустила его в прихожую. Звонок еще гудел в голове и никак не хотел затихать.

— Я разговаривал с Ларсом. Он провел ночь в вытрезвителе и очень раскаивается. Рассказал о ссоре у твоего подъезда вчера вечером. Твердил, что кто-то из-за него пострадал.

Вероника прикусила губу. Черт! Надо было вчера сразу же позвонить Рууду.

— Со мной ничего страшного. — Она пыталась сообразить, как рассказать о происшествии, не упоминая при этом Исака. Звонок в голове звучал все громче, перекрывая мысли. Теперь он походил на сигнал будильника.

— Прекрасно. Самое главное — что ты хорошо себя чувствуешь.

Вероника кивнула и уже хотела было пригласить его в гостиную, как вдруг дверь ванной открылась. Вероника вдруг поняла, что именно она забыла. О чем предупреждал ее этот никак не умолкающий звон. Он не имел никакого отношения к ее сну.

— Э… Доброе утро! — произнес Исак, оказавшись в прихожей прямо перед ними. Он принял душ — влажные волосы, полотенце, обернутое вокруг бедер… Рууд пристально посмотрел на Исака, на Веронику. Она отвернулась и закрыла глаза.

Потом она сидела на диване. Головная боль перешла в дурноту, и ей пришлось время от времени опускать голову между колен, чтобы ее не вырвало прямо на пол. Рууд ушел, Исак — вскоре после него. Оба были одинаково немногословны.

Зря она позволила Исаку остаться на ночь; глупейшее решение. Как оно вообще пришло ей в голову? Может, позвонить Рууду? Рассказать все как есть, всю историю? Объяснить, что она почти уверена: Исак — ее пропавший двадцать лет назад младший брат. Но какие у нее доказательства?

Если Исак — это Билли (причем ключевое слово тут — «если»), то что в таком случае произошло летом восемьдесят третьего? Вчера вечером они успели поговорить о приемном отце Исака, это она помнила. Что, если этот приемный отец — Томми Роот? Возраст совпадает. И тот, и другой служили на корабле. Исак видел старые фотографии Роота в интернете и сказал, что у его отца имелись большая борода и длинные волосы и он был довольно толстым. Исак не усматривал сходства, хотя и не мог ничего исключать. И оставался еще вопрос, который задал Монсон: где находился Билли, пока Роот сидел в тюрьме? Кто за ним присматривал?

Сёрен-Торгаш был последним, кто видел машину Роота. Не был ли отъезд на юг лишь ложным следом, как и открытка из Роттердама? Способом заставить полицию искать его за границей, тогда как на самом деле он проехал полторы тысячи километров и осел где-то на севере страны? Бросил жену и детей, чтобы растить Билли с какой-нибудь новой женщиной, под вымышленным именем? Или же он оставил мальчика на какого-то надежного человека? Тогда остается всего один вечный вопрос. Вопрос, на который человек, склонный к рефлексии, склонный рассматривать вещи с разных точек зрения, в конце концов должен попытаться ответить.