Андерс де – Конец лета (страница 14)
Не совладав с любопытством, Вероника перебила брата на середине фразы:
— А Исак?
— Уже два года штудирует архитектуру в Осло. Я добыл его номер, но там никто не отвечает. По словам матери, они редко говорят о Билли, но она помнит, как они обсуждали газетную статью об исчезновении, когда Исак прошлой весной приезжал домой. Статья его явно опечалила.
— Значит, это может быть он? — Ее пульс еще больше участился.
— Не исключено. На всякий случай я попросил фру Шёлин выслать его фотографию по факсу. Фотография сейчас передо мной.
— Как он выглядит? Блондин?
— Факс черно-белый, и качество картинки оставляет желать лучшего, так что разобрать трудно. Во всяком случае, волосы светлые.
От разочарования Вероника прикусила губу. Потом ей кое-что пришло в голову.
— Слушай, у нас на работе есть факс. Я поеду туда. Позвоню, когда доберусь.
Боги метро сегодня были благосклоннее, чем обычно, и через тридцать пять минут Вероника уже отперла дверь и отключила сигнализацию в Общественном центре. Зал, в котором встречалась группа, был пустым и выглядел еще печальнее.
Кабинет Рууда располагался в дальнем конце, хотя «кабинет» — слишком пышное слово для описания комнатушки без окон, где обитал Рууд. «Чулан» было бы значительно ближе к правде. Пол — четыре квадратных метра линолеума, на стенах — доски объявлений, увешанные списками, рисунками и буклетами разных семинаров и групп.
Вероника немного нервничала, входя в святая святых Рууда без разрешения. В чулане пахло Руудом. Табак, кофе и еще что-то, не поддающееся описанию.
На письменном столе главенствовали клавиатура и компьютерный монитор-тяжеловес, почти полностью скрытый под записками. На тумбе стоял факс; Вероника позвонила Маттиасу с телефона Рууда и продиктовала номер, вытисненный на пластиковом ярлычке возле кнопки факса. Потом она принялась ждать, от нетерпения листая документы, пришпиленные на досках объявлений. Рууд, кажется, не сортировал бумаги — он просто прикалывал новые поверх старых, отчего доски казались коллажем, посвященным истории Общественного центра. Вероника дернулась, увидев в буклете собственное лицо.
Внезапный звук заставил ее вздрогнуть. Факс ожил, и из него медленно потянулась широкая бумажная лента. Вероника нависла над аппаратом, почти затаив дыхание.
Маттиас был прав. Фотография оказалась мутной и уж точно не стала четче, пройдя через факс. Но одно по крайней мере было совершенно ясно и не менялось, сколько бы Вероника ни всматривалась в теплую бумагу.
Вероника выдохнула, тяжело села на стул Рууда и подтащила к себе телефон. Маттиас ответил после первого же гудка. Не стал утруждать себя приветствием.
— Ну?
Вероника в последний раз взглянула на изображение. У Исака Шёлина была совершенно обычная внешность. Волосы на косой пробор, слегка оттопыренные уши, застенчивый взгляд. Ни малейшего сходства с блондином из ее группы.
— Это не он.
— Ты уверена?
— Абсолютно.
— Ну ладно. — Несколько секунд Маттиас молчал — кажется, обдумывал продолжение. — Сколько раз этот человек приходил к тебе на группу?
— Два. В последний раз — вчера.
— Он разговаривал с тобой напрямую? Задавал вопросы?
— Нет. — Качать головой было, конечно, глупо — Маттиас ее не видел. — Он уходил, как только встреча заканчивалась.
Вероника поразмыслила, не сказать ли про мотоцикл и окурки на улице. Когда-то она рассказывала Маттиасу все свои секреты. Как давно это было! А потом он остался, а она уехала.
— Когда следующая встреча? — спросил Маттиас.
— В понедельник.
— Ты не можешь с кем-нибудь поменяться? — Брат смотрел на проблему практически — именно так, как Вероника и ожидала. Держись в стороне, спрячься на время — а там, может, само рассосется.
— Нет. — Вероника чуть было снова не покачала головой.
— Почему нет?
— Просто нельзя, и все. — Не было никакой охоты объяснять Маттиасу, что именно сейчас у нее нет пространства для маневра. Брат тут же начал бы задавать вопросы, а Веронике меньше всего хотелось рассказывать ему о своем крахе. О Леоне, терапии и о том, что она под колпаком у Рууда. Поэтому она резко сменила тему. — Я сегодня видела маму во сне. Ястребиные яйца на силосной башне.
Маттиас ничего не сказал, хотя Вероника знала, что он заерзал. Она почти услышала, как под ним страдальчески скрипнул стул.
— Ну, Вера… — Теперь голос у брата был гораздо менее решительный. Настолько неуверенный, что даже прервался.
— Как по-твоему, почему мама это сделала? — спросила она.
— Потому что мы поступили неправильно. Нельзя разорять птичьи гнезда.
— Я не об этом. Озеро, лед. Как ты думаешь, почему она покончила с собой? Врачи ведь говорили, что ей вот-вот станет лучше.
— Я-то откуда знаю? Мама утратила интерес ко мне задолго до рождения маленького принца.
Вероника по голосу брата поняла, что он тут же пожалел о сказанном. Но было поздно — слова вырвались. Повисли в телефонных проводах.
— В смысле, мы были не очень близки. Мне было всего шестнадцать, я понятия не имел, что у нее в голове. — Маттиас кашлянул. — И потом, это ты у нас психотерапевт. Почему люди совершают самоубийства?
— Потому что у них нет ничего, ради чего стоит жить. — Ответ пришел сам собой, она даже не успела продумать его.
Снова молчание. В трубке скрежетнуло, словно Маттиас поменял положение. Она слышала, как брат набрал воздуха, собираясь что-то сказать.
Тут послышался тихий стук, потом звук отворяемой двери. Неразборчивый женский голос.
— Хорошо, — ответил кому-то Маттиас. — Возьми машину, встречаемся у входа.
Потом он снова заговорил в трубку.
— Слушай, тут кое-что случилось. К сожалению, мне надо бежать. Позвони, если этот парень объявится в понедельник, и ничего не рассказывай ему о Билли. Поняла?
Прямо полицейский приказ, а не разговор брата с сестрой. Но прежде чем Вероника успела сказать об этом Маттиасу, тот положил трубку.
Вероника молча сидела за столом Рууда. Блондин оказался не Исаком Шёлином, что в каком-то смысле было неудачей. В глубине души Вероника надеялась на другое. Надеялась при случае расспросить, что он помнит о Билли. И, может быть, о маме.
Значит, не получится. Потому что этот блондин — не старый знакомец, а чужак. Кто-то, чьи цели и мотив пока не ясны.
Ей вдруг кое-что пришло в голову. Маттиас говорил, что Исак Шёлин и его мать прошлой весной обсуждали статью о Билли. Вероника включила компьютер Рууда и стала терпеливо ждать.
На поиски статьи ушло какое-то время, и Вероника быстро, не читая, прокрутила текст вниз. Но автором статьи оказалась женщина, а не сверхамбициозный молодой блондин, как она вообразила. Она опять вернулась к заголовку. Великолепно. Вся трагедия — всего в нескольких словах.
Лето, которое не закончилось.
Сразу под заголовком шли три фотографии. Одна — тот же портрет Билли, что лежал у нее дома в коробке. Вероятно, фотографию использовала полиция во время расследования и копия попала в газету. На второй был Томми Роот — фото, видимо, взяли с водительских прав. Светловолосый мужчина с цепким взглядом и высокомерной улыбкой. Привлекательный, признала Вероника. В нем чувствовалась некоторая опасность — такой тип нравится многим женщинам. Нравится ей самой.
Третье изображение оказалось компьютерной графикой. Человек на картинке походил на живого, однако ему недоставало чего-то трудноуловимого — чего-то, что делало бы его настоящим человеком.
Вероника всмотрелась в изображение, потом прочитала текст под ним. Комната качнулась, потом еще и еще, и она ухватилась за стол, чтобы не упасть.
Так выглядел бы Билли Нильсон сегодня.
С экрана на нее безжизненными глазами смотрел тот самый блондин.
Глава 16
Лето 1983 года
Монсон сортировал бумаги, которыми был завален стол. В основном чтобы убедить себя, что занимается делом. Слева, с самого края, лежала основательная стопка кратких меморандумов, касавшихся розыскных мероприятий: поиски с собакой и вертолетом, который он запросил из Мальмё. Рядом с меморандумами — высокая стопка рапортов о прочесывании местности. Наверху стопки помещалась захватанная карта, в которой Монсон отмечал обследованные участки. Третья стопка содержала все проведенные им допросы. Отец мальчика, старшие брат и сестра, соседи. Все, кто мог бы пролить свет на исчезновение ребенка; таких оказалось не особенно много. Наконец, с правого края высилась стопка записей о поступившей от населения информации. Девяносто пять процентов — от людей, которые ни разу в жизни не были в округе, а Билли Нильсона видели только на фотографии. Сборище недоумков, доморощенных детективов, тех, кто всегда лучше знает, и одиноких бедолаг, которым просто хотелось, чтобы кто-то их выслушал.
Оставшиеся пять процентов тоже не радовали. Несколько сообщений о неопознанных машинах или подозрительных людях, плюс ряд предложений от благонамеренных местных жителей о том, кого следует взять на карандаш и почему. Как будто он сам не знает. Имя Томми Роота всплывало через раз, и Монсона это не удивляло. В полицейском участке Роот был притчей во языцех, и Монсон хорошо изучил его биографию. Роот уже в школе был буйным скандалистом; гонки на мопеде, нанесение телесных повреждений — старые добрые штуки. Потом — езда без прав, пьянство, драки в парке отдыха и на танцплощадках. Чаще всего — конфликты с ревнивцами, на чьих девушек он положил глаз… но бывало, что девушки и сами на него вешались. Роот был интересным парнем. Загорелое лицо с острыми чертами, клок светлых волос то и дело спадает на один глаз. К тому же было что-то этакое в его взгляде… Самоуверенность, почти высокомерие — вот как он себя держал. Здесь, в поселке, где мужчины в трезвом состоянии были по большей части молчаливыми и застенчивыми, успех Роота у женщин объяснялся легко.