Анчал Малхотра – Книга извечных ценностей (страница 8)
За то время, что Савитри работала в магазине, он здорово преобразился – так же, как в свое время и при свекрови, которую невестка не застала. Давно еще, когда Сом Натх оказался один на один с тканями, он попросил помощи у жены, и в следующем поколении эта традиция продолжилась. Получалось, что Савитри, став членом семьи Видж, стала и незаменимым работником в их коллективе, пользуясь свободой, какой мало кто из женщин мог похвастать. Некоторым покупательницам, в силу их воспитания робевшим перед продавцом-мужчиной, Савитри помогала разобраться в мире ароматов, устраивая для них дегустации иттаров прямо в их экипажах или на заднем дворе магазина – подальше от мужских глаз.
Но чаще всего Самир наблюдал, как покупатели водят носом туда-сюда, принюхиваясь, пытаясь выйти на дорогу, ведущую к воспоминаниям и мечтам, а его семья лишь направляет их. По ночам, лежа без сна, он вспоминал то, что видел в магазине: как покупатель подносил запястье, смоченное капелькой духов, к носу; как другой мягко прикрывал глаза, вдыхая содержимое бутылочки; как парфюмер заученным движением указательного и большого пальцев ловко скатывал небольшие жгутики из ваты для демонстрации ароматов; как помощник, взяв большой сосуд, переливал из него в сосуд поменьше, уверенно придерживая большую емкость указательным пальцем в области горлышка. Раз за разом он сам повторял эти жесты, пока они не вошли в его кровь и плоть.
А вот часы, которые он проводил с отцом, обучаясь тому, как вести дело, обескураживали его. Каждая циферка должна быть учтена, каждая поставка сырья записана, каждый заказ отмечен и выполнен. Несколько дней в неделю Самир сидел рядом с отцом за кассовым аппаратом, на себе испытывая его суровые методы обучения. Иногда за повседневными делами Мохану вспоминались те времена, когда он был еще ребенком: магазин тканей был его классной комнатой, а отец – преподавателем. В отличие от Самира, у него все проходило иначе: не было никакого посвящения на берегу Рави, никаких испытаний. Собственно, и выбора-то у него не было. Отец хоть и не говорил этого прямо, но видел в нем продолжателя семейного дела, и как только старший брат ушел на войну, Мохан вынужден был заступить на его место. То были тяжелые дни, дни войны, дни одиночества, дни смерти.
«Да, но сейчас все, слава богу, по-другому», – успокаивал себя Мохан, обводя магазин взглядом.
В то же время Мохан не мог не замечать, как Самир относится к своему дяде, с которым у него были отношения исключительные: более доверительные, чем между сыном и отцом. Самир и манерой одеваться подражал дяде, он выглядел как маленький сахиб в одежде западного кроя, предпочитая ее курте и традиционным брюкам, в которые облачались что отец, что дед. И вообще худощавый Самир и сложением пошел скорее в стройного, гибкого Вивека, нежели в рыхловатого Мохана. Мохан корил себя за то, что ревность нет-нет да и закрадывалась в его душу, когда он видел их вместе. Может, поэтому он столько значения придавал своим урокам – для него это была единственная возможность вложить в сына частичку себя.
6. Каллиграф
На другом краю Старого города устад[46] Алтаф Хусейн Хан запер худжру – небольшую заглубленную келью в здании медресе, одну из шестнадцати, образующих так называемый «Базар каллиграфов» на территории мечети Вазир-Хана, – и повел своих учеников на полуденную молитву зухр. Эти кельи высотой в два этажа составляли две галереи по обеим сторонам восьмиугольного дворика перед входом в мечеть, в каждой галерее было по восемь келий, вход в которые возвышался на две ступени от земли. Они были возведены из красного кирпича, с украшенными арочными входами, с колоннами сочно-зеленого и охристого цвета. Между ними по оси строго с севера на юг тянулся небольшой проход, выводящий к главной площади мечети. Каждое утро этот проход окропляли розовой водой из серебряного ритуального сосуда гулабдан, обдавая кирпичи сладким цветочным ароматом, как это делали в Мекке.
Изначально кельи предназначались для избранных мастеров-каллиграфов, которые когда-то расписывали мечеть снаружи и внутри, нанося цитаты из Корана и строки персидской поэзии. В 1641 году строительство мечети завершилось, и кельи стали торговыми лавками и мастерскими кхаттатов – так называли каллиграфов, и наккашей – оформителей книг. Странствующие ученые люди из Центральной Азии добирались до Индостана и, прибывая в Лахор, оставляли свои черновые рукописи у мастеров каллиграфии – либо при мечети, либо при Наккаш Базаре, – а сами отправлялись дальше, в Дели, ко двору падишаха. В их отсутствие страницы переписывались красивым почерком, украшались орнаментом и миниатюрами, переплетались и затем уже дожидались, когда на обратном пути их заберут. Из поколения в поколение мастера-каллиграфы занимались своим ремеслом в кельях; некоторые превращали их в школы каллиграфии или бейтхак-е-катибаны, где преподавали священное искусство. Давным-давно предок Алтафа переехал из Северо-Западной пограничной провинции в Пенджаб, чтобы запечатлеть на стенах мечети Вазир-Хана поэтические строки; вышло так, что к Алтафу по наследству перешла келья, а вместе с ней и уважаемое занятие.
Начальные знания Алтаф получил в местном медресе, где заучивали наизусть суры Корана. Он овладел арабским, фарси и урду, а с десяти лет поступил в обучение к отцу, устаду Хафизу Хусейну Хану, и начал изучать кхаттати, каллиграфию, при мечети Вазир-Хана. По достижении определенного уровня знаний Алтаф был отправлен к художнику постигать искусство наккаши, росписи манускриптов.
Старшая сестра Алтафа, Насрин, была лишена такой возможности. Насрин, хорошенькая девочка с зелеными, как фисташки, глазами, совсем как у брата, в четырнадцать лет была выдана замуж в семью из Северо-Западной пограничной провинции и вскоре родила мальчика. Однако десять лет назад ее муж внезапно умер, и вот она вернулась домой: малограмотная, без должного положения в обществе, не в состоянии позаботиться ни о себе, ни о ребенке. Алтаф тогда еще был подростком; сочувствуя незавидному положению сестры, он дал себе слово, что, если у него родится дочь, она получит те же знания, что и он в свое время: будет учиться по учебникам, читать книги, изучать историю и культуру… словом, получит образование и найдет свое призвание в жизни.
Полуденная молитва закончилась, и Алтаф, выйдя из мечети, остановился, наслаждаясь ароматом роз. Зимнее солнце светило ярко, но в воздухе еще чувствовалась прохлада. Плотнее закутавшись в теплую накидку дуссу, каллиграф водрузил на голову каракулевую шапку топи и, сунув стопку бумаг под мышку, направился домой обедать.
Он, как обычно, сошел по ступенькам, ведущим от мечети, миновал расположенные с восточной стороны лавки, где царило оживление, и, пройдя караван-сараи – постоялые дворы, куда стекались ученые люди со всего света, чтобы обменяться идеями, – вышел на открытую площадь – майдан. По пути он с кем только не здоровался: с другими переписчиками, со знакомыми владельцами лавок, даже с бхишти – тот тащил наполненный водой бурдюк из козлиной шкуры.
Подойдя к рынку Кашмири Базар, Алтаф зашагал улочками, вдоль которых с обеих сторон тянулись лавки изготовителей бумаги и переплетчиков: он совершал ежедневный визит к давнему компаньону. Дойдя до самого конца улицы, он остановился перед средних лет мужчиной с седеющей бородой: тот натирал раковиной до блеска сухой лист бумаги. Над входом в магазин висела табличка, на которой синим было написано: «Рахим Кагзи». Как и Алтаф, Рахим унаследовал свою профессию от предков. О чем любил лишний раз прихвастнуть: мол, несколько столетий тому назад в Самарканде его предки арабского происхождения обучились искусству изготовления бумаги от самих китайцев, плененных во время Таласской битвы. Была ли в его рассказах хоть толика правды, Алтаф не знал. Впрочем, семья Рахима вот уже не одно десятилетие снабжала его семью отменного качества бумагой, и этот роман между бумагой, кагаз, и чернилами, сияхи, виделся ему делом поистине удивительным.
–
– А, устад-сахиб! По тебе часы сверять можно: каждый день приходишь в одно и то же время!
Мастер засмеялся, убирая раковину в жестяной ящик, где лежали другие такие же. Опустив закатанные рукава курты, он устало потянулся натруженными руками.
– Да вот, привык. – Алтаф улыбнулся и принялся оглядывать магазин.
–
– У меня особый заказ – «Алифлейла» от одного приезжего из Багдада, нужно воссоздать точную копию вот этого, как можно точнее.
Положив кипу бумаг на стол, Алтаф вытащил из нее шуршащий лист из прессованных льняных волокон. Вернее, когда-то он был целым листом, а теперь представлял собой ветхий обрывок, истрепанный по краям, хотя каллиграфическую надпись еще можно было разобрать. По блеклому краю поля вился восхитительный цветочный орнамент в приглушенных красных тонах с вкраплениями синего и пыльно-золотистого.
Рахим бережно принял листок из рук Алтафа и поднес к свету.
– «Алифлейла»… «Тысяча и одна ночь». Машалла![47] Сколько же этому обрывку лет?!
– Приезжий утверждает, что в свое время рукопись принадлежала его деду: сказки из нее в их роду читали из поколения в поколение. Лист – единственное, что от рукописи осталось, и он хочет, чтобы я его воссоздал. Рахим-миян, я хотел бы подобрать для этой драгоценности достойную оправу. Покажи мне свою тончайшую кашемировую бумагу.