Анчал Малхотра – Книга извечных ценностей (страница 1)

Шрифт

Анчал Малхотра

Книга извечных ценностей

This edition is published by arrangement with

The Peters Fraser and Dunlop Group Ltd and The Van Lear Agency LLC

Моему дедушке Вишве, а также памяти моей бабушки Амрит, которым пришлось оставить Лахор.

Кажется, что земля, эта точка на карте мира, принадлежит прежде всего тому, кто решительней других заявит о своих притязаниях на нее, кто в мыслях своих то и дело возвращается к ней, тому, кто выворачивает ее с корнем, рисует ее образ, передает ее дух, питает к ней привязанность столь горячую, что воссоздает ее в образе самого себя.

Часть первая

1. Наследство

Его разбудил запах.

Сон как рукой сняло, и Самир уселся в кровати, чувствуя грозу еще до того, как она разразилась. Выбравшись из-под висевшей над кроватью сетки от москитов, он подошел к окну и раскрыл ставни. Зловещие тучи надвигались, заслоняя луну. Поставив локти на подоконник, подперев голову ладошками, он принялся глядеть вверх, на небесную твердь. Гроза вот-вот начнется, он чувствует ее запах; как и всегда, она возникает ниоткуда, сопровождаясь треском яркой молнии и громовыми раскатами. И Самир стал ждать, ведь спать при таком грохоте все равно невозможно.

Десятью годами ранее он, живое существо, родился, возвестив о своем появлении на свет первым криком; в это самое время окно в спальню распахнуло порывом ветра, и этот ветер он тут же без остатка вдохнул. Самир – так назовут его родители. Самир – значит «порыв ветра». Самир – мальчик, вдохнувший муссон.

Из года в год ливень неизменно благословлял Самира в день его рождения, вот и теперь, когда черноту неба прорезала молния, мальчик радостно встретил его.

– Привет, дружище, – произнес Самир в темноту.

Спроси его кто, и он не смог бы объяснить, откуда узнал о приближении грозы. Вообще-то вода не имеет запаха, а значит, сам по себе дождь ничем не пахнет. Но, взаимодействуя с запахами то тут, то там, он переносит их, запахи тех мест, над которыми проливается. В то утро дождь ожидаемо принес в Лахор запах пыли, но вместе с тем и свежести. Однако Самиру не терпелось приподнять эту завесу осадков: он принюхался своим орлиным носом с едва заметной горбинкой и, увлекаемый запахами, отправился в незримое путешествие по окрестным улочкам, мимо домов.

Известно множество способов почувствовать запах. Главным образом он проникает в нос, и, конечно же, Самир прежде всего ощущал запах носом. Но сподручнее было ощутить запах, будь он приятный или зловонный, нутром – так Самир испытывал тесную, почти физическую связь с запахом.

И мальчуган тесно прижался животом к раме открытого окна, жадно вбирая в себя запахи: отсыревших, пахнущих затхлостью стен, мха и водорослей, коровьих лепешек, промокшей древесины, лемонграсса и цветов лотоса. Разместив этот букет ароматов в своей коллекции запахов, Самир, ставший на год старше и на множество запахов богаче, вернулся в кровать.

Ровно в половине шестого, точно по часам, благовонный дымок вполз через щель под дверью в комнату Самира, и мальчик догадался: дядя в соседней комнате уже встал и совершает утренний ритуал, воскуряя ароматические палочки агарбати[1]. Дождь к тому времени перестал, в мире воцарилось прежнее спокойствие.

Самир выбрался из кровати, надел коричневые шорты и голубую рубашку. Тихонько отворил дверь и прошлепал по коридору нижнего этажа в самый конец, к высокому глиняному кувшину. Плеснул холодной водой в глаза, вытер лицо. А когда посмотрелся в зеркало на стене, за спиной у него уже стоял дядя и улыбался.

Самир обернулся; присев на корточки, он почтительно коснулся ног дяди.

– Тайя-джи, – обратился он к старшему брату отца.

– Джиндерахо, мере путтар, – ответил Вивек на пенджаби, ласково касаясь головы племянника. – Долгих тебе лет жизни. Вот ведь, уже десять исполнилось. Как время бежит. – Он рассмеялся.

Они вместе спустились по лестнице; внизу остальные члены семейства занимались в это утро обычными делами. Самир прошел через комнату к мощенному камнем ангану[2], где устроился дед, пожилой человек семидесяти лет. Он склонился над свежим номером газеты с лупой в руках, при этом очки его сидели на самом кончике носа, что придавало ему комичный вид. При взгляде на подошедшего Самира сосредоточенный Сом Натх просиял и обнял внука.

Из кухни вышла мать Самира, Савитри, завернутая в розовое с опаловым оттенком сари, конец которого покрывал ее голову. В руках у нее был поднос с четырьмя высокими металлическими стаканами с ласси[3]; протягивая один Самиру, она поцеловала его в лоб.

– Саалгирахмубарак, сынок, – пожелала ему мать, потом поставила два других стакана перед Сомом Натхом и Вивеком и позвала мужа.

Из комнаты появился Мохан и занял место рядом с отцом.

После отгремевшей рано утром грозы воздух стал еще прозрачнее, в нем как будто разлилась необычайная свежесть. Капли дождя держались на ярко-зеленых листьях тулси[4], высаженного в центре дворика, по обе стороны которого росли кусты жасмина. Жасмин после ночного ливня тоже похорошел и наполнял весь дом ароматом.

– Тайяр, готов? – спросил Мохан именинника. – Ну что, идем?

Самир залпом допил остатки прохладного молочного напитка.

– Да, баба[5].

И взялся за руку отца.

Семья Видж жила в самом сердце обнесенного древними стенами Лахора. Город стоял уже многие столетия, однако именно в шестнадцатом веке, в правление падишаха Акбара Великого, он по-настоящему прославился. Падишах велел построить дворец и обнести его защитными стенами с тринадцатью величественными воротами, ни одни из которых не повторялись. За сотни лет многие из этих великолепных ворот были разрушены, однако ворота Шах-Алми[6] устояли, и именно в их окрестностях семейство Видж и обосновалось.

Их двухэтажный кирпичный дом «Видж Бхаван»[7] – название горделиво красовалось на каменной доске – стоял на углу широкой улицы Шах-Алми Базар и узкой улочки Решмия. Самир неизменно веселился всякий раз, стоило только словечку «Решмия» слететь с его языка подобно шелковистой, легкой как газ материи. Дед частенько рассказывал ему, что когда-то семья торговала тканями, а иттарами[8] они занялись всего за несколько лет до того, как родился Самир. Сом Натх вынимал из нагрудного кармана тщательно отутюженной курты[9] вышитый платок и демонстрировал его внуку как свидетельство их когда-то хорошо налаженного семейного дела.

– В мое время ведь как селились… – Сом Натх повел немощной рукой, приглашая внука в путешествие. – Можно всю историю общины, религиозного братства, рода, племени проследить по названиям улиц, на которых они живут. К примеру, наша улица – куча[10] Решмия, она названа так по шелковой ткани решам, которой мы торговали. А вот гали[11] Дхобия названа по селившимся там мужчинам-прачкам. Потом есть гали Кабутарбаз, голубятников, и куча Факир Хана – по имени семьи Факир, гали Ачариян, мариновщиков. Ну и, наконец, мои любимчики, – тут он хлопком соединял ладони, – гали Кабабиян, на которой живут кебабщики, у них вкуснейшие кебабы! – После этих слов оба, и дед, и внук, принимались хохотать.

Этот рассказ об истории тесно переплетенных улочек древнего города стал у них своего рода традицией, и сколько бы раз Сом Натх ни рассказывал, Самиру никогда не надоедало слушать.

– Даду[12], а где живут парфюмеры? – спрашивал Самир. – Почему мы не поселились там?

– Видишь ли, путтар[13], есть в нашем городе одна община торговцев парфюмерией, они живут и работают неподалеку, в районе Дабби Базар. Их лавки теснятся вокруг Золотой мечети. Еще на подходе чувствуешь: вот они, совсем рядом – все вокруг окутано невероятными ароматами. И ты всегда можешь прийти к ним… – дед помолчал, – только помни, что твой дом, дом твоих предков, здесь. И кем бы ты ни стал, Самир, сынок, чем бы ни занялся, куда бы ни забросила тебя судьба, здесь твои родные места. Здесь твой дом.

Вивек, Мохан и Самир уже миновали ворота Шах-Алми, когда ароматы первого утреннего чая, который заваривали в домах, – чайный лист, кардамон, имбирь, листья тулси, молоко и сахар – только выплывали из окон, только зазвучали распевы утренней молитвы и шум повседневных домашних дел, а мужчины и дети, появляясь из лабиринта улочек, выходили на главную улицу и направлялись к восточной окраине Старого города. На некоторых были прямые брюки паджама с хлопковой куртой длиной до колен, кое-кто надел дхоти[14] со складками ткани, надежно скрепленными на талии, достигающими середины икры, и лишь совсем немногие, как и Вивек, щеголяли в брюках и рубашке европейского покроя. На головах у большинства мужчин были накручены тюрбаны разной высоты и разных стилей, с куском свободно свисающей ткани на конце.

Мужчины семейства Видж в полном молчании прошли через весь город к его окраинам, никто не произнес ни слова, пока не показалась конечная цель их пути, пока могучая, легендарная река Рави не поприветствовала их. Бурливая, непослушная река за многие годы не раз прихотливо меняла русло, не раз разливалась наводнением, размывая берега, равнодушная к тем, кто там жил. В это августовское утро люди гуляли вдоль реки парами или целыми группами, кто-то сидел на берегу, другие купались, заплывая подальше, ну а некоторые молились, исступленно совершая поклоны. Мужчины семейства Видж расположились на песчаном берегу.

1 2 3 4 Вперед

Анчал Малхотра – Книга извечных ценностей (страница 1)