Анатолий Уткин – Уинстон Черчилль (страница 87)
Оккупировав Голландию, немецкая 18-я армия двинулась через Бельгию, но 14 мая была остановлена 16 бельгийскими и 25 французскими и английскими дивизиями, занявшими оборону на фронте от устья реки Шельда до города Намюр. У союзного командования появилась надежда на улучшение обстановки. Но она оказалась тщетной, так как южнее упомянутой линии, в Арденнах, еще накануне начала стремительно продвигаться вперед мощная танковая группа генерала Клейста. Не встретив серьезного сопротивления, она преодолела горы и устремилась к реке Маас. Союзное командование, узнавшее об югом слишком поздно, бросило навстречу танкам кавалерию, но она была разгромлена. Танковые соединения генералов Рейнгардта и Гудериана почти беспрепятственно достигли берегов Мааса и в тот же день форсировали реку. Так Германия начала широкое наступление на Францию. Ее танковые войска разбили оборонявшиеся на этом участке 2-ю и 9-ю французские армии. 14 мая немцы пробили восьмидесятикилометровую брешь между двумя основными армиями французов. Эффективная поддержка с воздуха обеспечила успех танковых колонн. А Франция уже потеряла половину своих бомбардировщиков. На запруженные беженцами дороги пикировали штурмовики. 20 мая немцы вышли к Ла-Маншу, отрезав северные армии от решающих полей сражения.
Гитлер несколько решающих дней панически боялся повторения германского несчастья 1914 года на Марне. Но к вечеру 14 мая он успокоился. Семь танковых дивизий пробили оборону французов и вышли с юга к устью Соммы, окружив три французские армии, бельгийцев и весь британский экспедиционный корпус. Йодль фиксирует: “Фюрер вне себя от радости… Он работает над проектом мирного договора, не упуская из виду основную мысль: возвращение территорий, которые были отняты у немецкого народа на протяжении последних 400 лет”.
В половине восьмого утра 15 мая Черчилль был разбужен звонком премьер-министра Рейно. Тот говорил по-английски, явственно волнуясь: “Мы потерпели поражение”. И поскольку шокированный Черчилль не мог задать ни одного вопроса, Рейно повторил: “Мы потерпели поражения в этой битве”. Черчилль на самолете “Фламинго” в 5.30 вечера прибыл в Париж. Глядя на карту, на которой было показано быстрое продвижение прорвавших фронт немцев, Черчилль задал лишь один вопрос: “Где находится стратегический резерв?” Последовало молчание. Черчилль перешел на французский: “Где находится стратегический резерв?” Генерал Вейган повернулся к премьер-министру, покачал головой и сказал: “У нас его нет”. Последовала долгая пауза. Черчилль в воспоминаниях пишет: “Что мы должны были после этого думать о великой французской армии и ее лучших военных руководителях?” И заключает: “Это был один из самых трудных моментов моей жизни”.
Между 10 и 14 мая 1800 германских танков буквально друг за другом прошли сквозь горное сито Арденн. И кого они встретили? Две слабые дивизии бельгийских стрелков, чья старомодная отвага была просто неуместна перед лицом танковых колонн. За ними располагалась 9-я армия французского генерала Корапа и хвост 2-й армии генерала Хунцингера (более нам известного по германской транслитерации как Хунцингера). К не чести французов нужно сказать, что эти армии после контакта с немцами немедленно отошли, отдав тем самым бесценные переправы через Маас. Вечером 14-го первые танки Роммеля перешли реку и за ними следовала пехота. Неожиданно эффективными оказались налеты штурмовой авиации. «Штуки» и «Дорнье 17» одним звуком своего пикирования наводили ужас на французских солдат. Многочисленные плацдармы, захваченные немцами быстро расширялись, и французы – даже их лучшие части – не могли остановить потока. Роммель посчитал, что наиболее слабое место французов – 9-я армия генерала Андре Корапа. Потеряв всего 15 человек, Роммель 15 мая прошел двадцать пять возможно решающих километров сквозь оборону Корапа. Поражены были сами немцы Их военный журналист Штакельберг вопрошал: «Как стало возможным то, что после первой же битвы на французской территории – победы немцев на Маасе – последуют нечто гигантское? Как могли французские солдаты и офицеры быть полностью подавленными, полностью деморализованными, более или менее добровольно идя в плен?»
Отдельные танковые атаки французов (17 мая их вел в бой полковник де Голль) были отбиты. Семь танковых дивизий мощным катком двинулись в прорванную брешь. Именно тогда Черчилль задал французкому военному руководству отныне знаменитый вопрос: «Где стратегические резервы?», чтобы получить ответ, что их нет. Во французском министерстве иностранных дел начали жечь секретные документы. Из Мадрида и Сирии привезли национальные реликвии – маршалов Петэна и Вейгана. 9-я французская армия начала распадаться. 18 мая германские танки прокатились мимо позиций своих отцов в предшествующую мировую войну, 20 мая две дивизии Гудериана вошли в Аббевиль (устье Соммы), чем разделили великую французскую армию на две части.
Британия с ее 10 дивизиями потрясенно смотрела на Францию с ее 103 дивизиями. Да, Черчилль знал, что нужно все сконцентрировать в решающем месте в критический час, но в глубине сознания и он не мог не задавать себе вопрос, что будет с Британией, если она отдаст последнее - свою авиацию французскому фронту, который может не выдержать? Он верил Фошу и Клемансо, он, увы, сомневался в Вейгане и Петэне. И в ходе шести майских визитов во Францию он все больше уьеждался, что гений Наполеона покинул страну. И десять эскадрилий истребителей были посланы во французское небо с тяжелым чувством вынужденной жертвы.
Относительно плодотворным выглядит второй визит - назначение Вейгана вместо Гамелена позволяло верить в возвращение непримиримого духа 1918 года. Семидесятитрехлетний Вейган выглядел в глазах Черчилля «пятидесятилетним» и произвел благоприятное впечатление первоначальной энергией и уверенностью. По крайней мере, у него был план: ударить северной группировкой в южном направлении во фланг наступающим немцам, одновременно косолидируя силы на «линии Мажино», в Северной Африке и многочисленных колониях. Строго говоря, это был предполагаемый ход действий Гамелена с той лишь разницей, что Вейган еще не потерял веры в успех.
Даже ближайшие друзья усомнились в верности текущего курса. Бивербрук, который не был ни трусом, ни предателем, считал, что наступило время подумать о переговорах со столь удачливым противником, добиться достойных условий мирного соглашения, удалиться в пределы Британской империи, вооружиться до зубов, оставить континентальную Европу ее собственной участи и, полагаясь на собственные силы, готовиться к финальной схватке. Бивербрук отошел от отстаивания этой позиции только после того как Черчилль назначил его министром авиационной промышленности- конкретные дела отвлекали от стратегии. Более могущественным сторонником идеи не исключать возможности договориться с немцами был Галифакс, чье влияние в консервативной партии было исключительным и который был влиятельнейшим членом узкого военного кабинета.
20 мая Черчилль написал Рузвельту: “Если наше правительство будет свергнуто и другие политики придут к власти, единственным препятствием между вами и Германией будет британский флот”.
Неправильно было бы думать, что Черчилль стоял в героическом меньшинстве. Английский народ все более воспринимал Черчилля как выразителя национальной точки зрения. Дальтон пишет в эти дни (обсуждая слова Черчилля “мы должны исключить для себя переговоры и продолжать сражаться”): “Это человек, единственный человек, которого мы имеем в эти дни”. И наверно неправда думать, что Черчилль стоял только в героической позе. Колвил встречал его 17 мая в аэропорту по возвращении из Парижа, где он вел переговоры с французским правительством: «Уинстон полон боевой энергии, он расцветает в кризисе». Но уже 21 мая: «Я никогда не видел Уинстона в такой депрессии…» Однажды он исчез на целый день в Чартвеле и сидел весь день молча над прудом, подкармливая своих черных лебедей. Но это был лишь эпизод, страна видела человека, полного решимости. И он был прирожденным лидером, власть его не тяготила, она поднимала его. Он любил власть, ему нравилось определять направление событий.
Стремясь предотвратить выступление Италии в войну на стороне Германии, Черчилль написал 16 мая 1940 г. письмо Муссолини. В нем он вспоминал их встречу в 1927 г. и задавал вопрос: “Не следует ли остановить реку крови, текущую между британским и итальянским народами? Я никогда не был врагом Италии. В то же время, что бы ни случилось на континенте, Англия пойдет до конца и нам все в большей степени будут помогать Соединенные Штаты”. Черчилль призывал Муссолини не начинать действий против Франции. Ответ поступил 18 мая и его единственным достоинством была откровенность: “Не уходя слишком далеко в историю, я напомню вам об инициативе, предпринятой а 1935 г. вашим правительством, чтобы организовать в Женеве санкции против Италии, когда она пыталась найти для себя небольшое место под африканским солнцем. Именно честь, заставляющая следовать данному слову, привела ваше правительство к решению объявить войну Германии. То же чувство уважения к итало-германскому договору руководит итальянской политикой”. С этого момента Черчиллю стало ясно, что Муссолини непременно вступит в войну.