Анатолий Уткин – Уинстон Черчилль (страница 74)
Но мир пока предпочитал не придавать значение трансформации германской политической арены, выдавая желаемое за действительное. 19 мая 1933 года ведущий политической обозреватель своего времени Уолтер Липпман, прослушав по радио выступление Гитлера, охарактеризовал его как “подлинно государственное обращение”, дающее “убедительные доказательства доброй воли” Германии. “Мы снова услышали, сквозь туман и грохот истинный голос подлинно цивилизованного народа. Я не только хотел бы верить в это, но, как мне представляется, все исторические свидетельства заставляют верить в это”. Оказывается, преследование евреев служит “удовлетворению желания немцев кого-нибудь победить”. Это, мол, “своего рода громоотвод, который защищает Европу”. И это писал Липпман.
23 марта 1933 г. - через два месяца после прихода Гитлера к власти Черчилль первым среди западных политиков забил тревогу: “Когда мы читаем о Германии, когда мы смотрим с удивлением и печалью на эти поразительные проявления жестокости и воинственности, на это безжалостное преследование меньшинств, на это отрицание прав личности, на принятие принципа расового превосходства одной из наиболее талантливых, просвященных, передовых в научном отношении и мощных наций в мире, мы не можем скрыть чувства страха”. В апреле Черчилль выразился еще более определенно: “Как только Германия достигнет военного равенства со своими соседями, не удовлетворив при этом своих претензий, она встанет на путь, ведущий к общеевропейской войне”.
В ноябре 1933 г. Черчилль поднялся в палате общин с такими многозначительными словами: “Огромные силы пришли в движение и мы должны помнить, что речь идет о той могущественной Германии, которая воевала со всем миром и почти победила его: о той могущественной Германии, которая на одну немецкую жизнь ответила убийством двух с половиной жизней своих противников. Неудивительно, что видя эти приготовления, открыто провозглашаемые политические доктрины, все народы, окружающие Германию, охватывает тревога”. Черчилль полагал, что лишь примерно до середины 1934 г. Британия вместе с Францией и другими заинтересованными странами могла оказать силовое воздействие на Германию без пролития крови - тогда Гитлер еще не укрепился полностью. Но правящие круги Англии считали, что аппетит Гитлера можно умерить, и направляли свои усилия на разоружение Франции, чтобы поставить побежденного и победителя - Германию и Францию - в равное положение. Черчилль же предсказывал, что “после уменьшения французской армии до уровня немецкой армии Германия заявит: “Как мы можем быть великой нацией в 70 млн. человек, если наши военно-морские силы не равны величайшему из флотов в океане?” Тогда вы ответите: “Нет, мы не согласны. Армия это одно, а морские вопросы касаются британских интересов и мы обязаны сказать “нет”. Однако с каких позиций мы можем сказать им тогда нет? Войны приходят довольно неожиданно”.
Черчилль предложил реорганизовать гражданскую промышленность таким образом, чтобы она могла в случае мобилизации производить военное снаряжение. Он полагал, во-первых, что Англия должна отойти от лондонского договора, который ограничивал ее возможности строить военные корабли. Во-вторых, в складывающейся обстановке в интересах Англии было бы строительство мощных линкоров Соединенными Штатами. Третий его вывод касался военно-воздушных сил. Британия должна в воздухе иметь силу, равную по мощи объединенным военно-воздушным силам Франции и Германии. В 1935 году Черчилль делился своими мыслями с молодым Макмилланом: “Германия достигнет доминирующего положения в мире, и Британии придется либо позорно смириться с этим, либо пойти на долгую и страшно изнурительную войну. В последнем случае нужно будет за два-три года собрать широкую коалицию самых различных элементов британского общества. Его концепция коллективной безопасности была более реалистической, чем у энтузиастов Лиги Наций. Черчилль трезвее других смотрел на Лигу: лишенная членства Америки, Германии и Японии, она не могла быть реальным инструментом обеспечения мира.
Согласно Версальскому договору, Германия не имела права строить более 4 линейных кораблей и 6 тяжелых крейсеров. Следуя политике умиротворения, британское адмиралтейство в 1935 г. согласилось на то, чтобы германский флот достигал 1/3 британского. Германия получила право иметь 60% числа подводных лодок Англии. Это позволило Германии начать программу военно-морского строительства, загрузившую ее верфи на ближайшие 10 лет. Гитлер сказал адмиралу Редеру, что, по его наметкам, война с Англией начнется в 1944 г. К этому времени германский военно-морской флот должен достичь сравнимой с английским флотом мощи. Заручившись согласием англичан, немцы немедленно заложили два гигантских корабля - линкоры “Бисмарк” и “Тирпиц” водоизмещением 45 тыс. тонн, что значительно превышало предоставленный им лимит.
Сепаратные действия англичан вызвали большую тревогу французов. Они имели все основания жаловаться, что их жизненные интересы не учтены морским соглашением Лондона с Берлином. Со своей стороны Муссолини увидел в этом эпизоде доказательство неготовности Великобритании к активным действиям против Германии, что она ищет пути аккомодации с Германией безотносительно к нуждам своих потенциальных союзников.
Когда было объявлено о соглашении 21 июля 1935 г. Черчилль немедленно заклеймил его: “Я не верю, что эта изолированная акция Великобритании окажется полезной. Непосредственным результатом будет то, что с каждым днем германский флот станет приближаться по тоннажу к нашим показателям, и это обеспечит ему полное преобладание на Балтийском море, а вскоре этот тормоз на пути к европейской войне исчезнет полностью”. Он особенно опасался утери английских позиций в области авиации. Черчилль предсказал, что к концу 1935 г. германские воздушные силы будут равны по численным параметрам и по эффективности английским. Вспоминая об этом периоде, Черчилль утверждал, что история дала Британии и Франции немало времени - с 1933 по 1935 год - именно в это время потенциальные противники Германии могли создать военно-воздушные силы более мощные, чем германские и тем самым реально ограничить экспансию Германии.
Черчилля называли “агрессивным экстравертом”, но мы согласимся с С.Юнгом и У.Манчестером, что Черчилль был редким типом “экстравертивного интуитивиста”. Вовсе не грубая воля Черчилля изменила ход исторического развития. То была интуиция. Как пишет Юнг: “Интуиция никогда не признавалась одной из общественных ценностей, но она всегда занимала видное место. Черчилль имел чрезвычайный нюх на то, что еще только возникало в нераскрывшейся почке, на то, что готовилось родиться в этом мире… Мысли и чувства - обязательные компоненты выработки убеждений, считались им явлениями второго порядка, не являлись решающими; они уступали той высшей силе, которой являлась интуиция”. Ч.Сноу говорил о том же другими словами: “Верное суждение - замечательная вещь, но она не является столь уж редким явлением. Гораздо более редка глубокая проницательность. Черчилля освещали вспышки этой проницательности… Это было то, в чем мы нуждались. Многие левые деятели видели опасность нацизма, но они не знали как дать нации ощутить эту опасность и объединить ее. Черчиллем же владела могучая проницательность”.
2 августа 1934 года в возрасте восьмидесяти лет умер президент Гинденбург, после чего Гитлер объединил пост канцлера с постом президента - он стал фюрером, вождем. Это было прямым нарушением конституции Веймарской республики и для придания своему шагу законности Гитлер объявил о плебисците. По всей Германии маршировали штурмовики с лозунгом: “Нам нужна власть - иначе смерть и разрушение!” На участки голосования пришли сорок два с половиной миллиона человек (95 процентов избирателей) и 38 миллионов поддержали Гитлера. Тот объявил себя главой государства и главнокомандующим вооруженными силами. Никакой прежний кайзер не мог и мечтать об обете личной верности военной касты. Теперь германские офицеры присягнули в “безоговорочной покорности Адольфу Гитлеру, фюреру Германского Рейха и народа, верховному командующему вооруженными силами, быть готовыми, как смелые солдаты рисковать своей жизнью в любое время после этой клятвы”. Гитлер стал абсолютным хозяином крупнейшей индустриальной страны Европы.
С его внешнеполитической программой можно было познакомиться в “Майн кампф”, где на первой же странице включение Австрии в рейх называлось предпосылкой всех прочих начинаний и “должно быть достигнуто всеми возможными средствами, ценой всех наших жизней”. Объединенное государство должно было получить название “Дойчостеррайх”. По мнению Черчилля, это открыло бы “для Германии как дверь в Чехословакию, так и более величественный портал в Юго-Восточную Европу.
Гитлер призвал Ялмара Шахта к планированию военной экономики, и тот в течение года вместе со своим штабом экономистов завершил план по переводу 240 тысяч предприятий на военные рельсы. Германская индустрия была мобилизована и начала создавать невиданные вооружения для разворачивающейся армии. Тем временем военные теоретики вырабатывали новую стратегию. К 1 октября 1934 года позволенный Германии стотысячный рейхсвер был увеличен почти в три раза.