Анатолий Уткин – Уинстон Черчилль (страница 70)

И все же в начале 30-х годов Черчилль верил, что империя может долго служить основой мирового могущества Британии. Да, пик пройден, но необходимая солидарность правящего класса еще наличествует. Англичане встают, когда на волнах Би-би-си накануне Рождества к нации обращается “Его британское величество, божьей милостью король Объединенного королевства Великобритании и Ирландии, и британских доминионов за морями, защитник веры, император Индии”. Следовало рационализировать эту гигантскую систему, куда входили доминионы, королевские колонии, и договорные китайские города. Территория империи все еще была в три раза больше римской империи периода максимального подъема. Оксфордский словарь определял слово империализм как “распространение Британской империи с целью защиты торговли, союза ради взаимной обороны внутренней империи”. Первым значением слова “имперский” в этом словаре значилось “величественный”. Премьер-министр Болдуин определял имперскую систему таким образом: “Британская империя твердо стоит как великая сила добра. Ее овевают все ветра и она омывается волнами всех морей”. Историк Колин Кросс заключил: “Обладая влиянием на всех континентах, Британская империя является мировой державой в буквальном смысле; по масштабу влияния она является единственной мировой державой”. В дальнейшем такое гордое самоутверждение уже будет самообманом. Известный американский обозреватель Уолтер Липпман напомнил английскому правящему классу слова Эдмунда Берка, что они одна империя в мире не может долго просуществовать без единства правящего класса, готового на жертвы. Кризис этого единства и увидел Черчилль в намечающемся расколе британской элиты.

Несчастьем для страны было то, что ее самый яркий политик оказался несгибаемым консерватором в социальных вопросах и тем самым на этапе грандиозных социальных трансформаций своей страны почти исключил себя из национальной жизни. Своей непримиримой (и почти иррациональной) позицией в отношении большевиков и в индийском вопросе он поставил себя вне основного потока английской политики. В эти годы (30-е) имперские мечтания стали видеться английскому избирателю романтическими бреднями. Основная масса населения выступила за конституционные уступки Индии. В то же время с великой депрессией наступали суровые времена, кончилась эра “просперити”, а министр финансов Черчилль не имел рецептов экономического оздоровления. Он молчал, когда обсуждалась жгучая проблема безработицы, вопросы протекционизме и выхода из кризиса. Современники в те годы не в пользу Черчилля делали сравнения с Ллойд Джорджем, который тоже часто плыл против течения, но был значительно более гибким.

Неизбежен вывод, что Черчилль никогда не понимал жизни простых людей. Для него все, что было тривиально, просто не было достойно внимания. В принципе, в абстракции он любил народ и не раз говорил: “Я люблю британского рабочего так же, как его любил мой отец”. Но он полагал, что каждый в этой жизни должен знать свое место, свою социальную нишу. С начала века он не верил в способность лейбористской партии управлять страной. Как однажды отметил Эттли, Черчиллю лучше всего жилось бы в феодальном обществе. Его никогда не интересовало, чем живут и что думают миллионы простых людей. И если он стал впоследствии популярным, то не потому, что проникся симпатией к массам. Миллионы его полюбили за несгибаемую волю, за достоинство, за идеалы, за уверенность в победу, за патриотизм, за красноречие, за чувство юмора. Но не за понимание или сочувствие. Еще в ранние свои годы Черчилль отметил: “Я был воспитан в той цивилизации, где все принимали за аксиому положение, что люди не равны друг другу”.

На всеобщих выборах 1929 года английский народ пришел к выводу, что кабинет Болдуина не оправдал возложенных на него надежд и Черчилль, наряду с другими министрами оказался не у дел. Премьер-министром стал лейборист Макдональд. Черчилль, переизбранный в Эппинге, сел на скамью оппозиции. Тучи над ним сгустились. Он потерял поддержку Болдуина, устрашенного его поведением в ходе всеобщей стачки. Он поссорился с Бивербруком, а его блистательный друг - единственный достойный соперник на арене парламентских дебатов - Биркенхед умер в 1930 году. (Он умер в 58 лет; Его сыну Фредди Черчилль сказал: “Подумай о великом герцоге Мальборо - как он томился, лишенный сил. Насколько лучше было бы погибнуть в сияющих лучах славы -от пушечного ядра при Мальплакете. Между заходом солнца и ночью лежат очень короткие сумерки. Лучшее время”. Биркенхед действительно сгорел до тла. И Черчилль страдал без друга). Ни одна фракция не поддерживала его в парламенте. Брошенный талант являл собой печальное зрелище. В течение двух лет после этого поражения он растерял весь политический капитал, нажитый в благополучные двадцатые годы. Следует выделить два периода: между 1929-1931 годами консерваторы были еще едины в своей оппозиции слабой версии британского лейборизма; на последующем этапе - почти все тридцатые годы - “Национальное правительство” берется за власть без упрямого Черчилля.

Почему правящий класс Британии предпочел в свои критические годы видеть у руля государства такие посредственности, как Болдуин и Чемберлен, почему он предпочитал их Уинстону Черчиллю? Если попытаться ответить коротко, то это был вопрос сомнения правящего класса в его надежности, в его лояльности, в то, что он не пренебрежет мнением просвященной элиты страны. К данному периоду, пожалуй, более всего применимы слова премьера Асквита, написанные в марте 1915 года: “Жаль, что Уинстон не обладает более зрелым чувством пропорции, и у него нет благословенного инстинкта лояльности. Он мне нравится, но у меня есть большие сомнения относительно его будущего… Он никогда не взберется на вершину английской политики, несмотря на все свои удивительные таланты; недостаточно говорить языком людей и ангелов, недостаточно проводить дни в трудах, а ночи в размышлениях, если ты не можешь возбуждать у людей доверие”. Многие, слишком многие полагали, что этот сын блестящего, но порочного демагога-консерватора и очень красивой, но слишком переменчивой американки, излишне откровенно выставляет свои амбиции, слишком агрессивен. Это возбуждало недоверие и подозрение. Вспоминали, что немедленно по вступлении (в возрасте 26 лет) в парламент, он рассорился со своим партийным руководством, вспоминали все непримиримые черты его характера, исключавшие его эффективность как “члена команды”.

В 1931 году Гарольд Николсон, размышляя о нем, записал: “Уинстон Черчилль является самым интересным человеком в Англии. Как может человек, столь способный и блестящий считаться поверхностным и лишенным здравого смысла в суждениях?” Как бы то ни было, но низкое мнение о Черчилле доминировало еще почти десять лет. Одиночество Черчилля в политической жизни Британии было связано в эти годы прежде всего с его позицией в отношении Индии. Черчилль не соглашался с предоставлением прав доминиона крупнейшей английской колонии. “Индия, - говорил Черчилль, - это абстракция. Индия - это географическое понятие - не более чем экватор”. 16 ноября 1929 г. он опубликовал в газете “Дейли мейл” статью, в которой, в частности, говорилось: “Британия спасла Индию от варварства, внутренних войн и тирании. Ее медленный и постоянный марш к цивилизации представляет собой в целом одно из самых примечательных достижений нашей истории. Придание статуса доминиона Индии является нецелесообразным в настоящее время и вызовет противодействие всей британской нации”. На эти слова лидер консервативной партии Болдуин ответил, что Черчилль “желает возвратить предвоенный мир, и править сильной рукой. Он снова стал младшим офицером гусаров выпуска 1896 г.”. Сторонники сохранения влияния в Индии говорили о выводе римских легионов из Британии как о начале конца Римской империи. Проблема Индии вызвала раскол почти во всех партиях и в конечном счете в начале 30-х годов она привела к тому, что Черчилль вышел из руководства своей партии после ссоры с Невиллем Чемберленом. В это же время лидер либеральной партии Ллойд Джордж попал в госпиталь из-за болезни. Англия на время лишилась двух своих самых талантливых политиков.

* * *

Наполеон определил гениальность как способность “концентрироваться на определенных целях в течение долгого периода, при этом не утомляясь”. Именно эти черты продемонстрировал Черчилль в своем отношении к германской угрозе. Напомним, что сразу после окончания первой мировой войны французы яростно настаивали на том, чтобы граница между Францией и Германией была проведена по Рейну, и чтобы пограничные области Германии вошли под юрисдикцию Франции. Но англичане, как и американцы, полагали, что такое смещение франко-германского баланса будет означать “излишнее” усиление Франции на континенте, где она и без того обрела союзников в лице Польши, Югославии, Румынии и Чехословакии (т.н. “малая Антанта”). Ссылаясь на 14 пунктов Вильсона, и, прежде всего, на декларированное в них право самоопределения наций, англичане и американцы отказали французам в их требованиях. И все же Клемансо согласился подписать мир с Германией лишь, во-первых, в случае предоставления ему совместной англо-американской гарантии целостности Франции, во-вторых, если Рейнская область будет демилитаризована, в-третьих, если будет осуществлено полное разоружение Германии. В соответствии с пожеланиями французов между Ллойд Джорджем и Вильсоном - с одной стороны, и Клемансо - с другой был подписан договор о гарантиях. Но то, что Соединенные Штаты не ратифицировали Версальский договор, лишило подпись президента Вильсона значения. Осталась гарантия лишь одной Британии.