Анатолий Уткин – Уинстон Черчилль (страница 50)

Чтобы понять, почему голос Черчилля звучал так слабо и неубедительно в 30-е годы, прислушаемся к голосу его поклонника, одного из руководителей Оксфордского университета сэра Алена Герберта: “Я не думаю подобно многим в эти дни, что Черчилль является блестящим, полным сил, мужественным, но почти всегда неправым. Я думаю, что он почти всегда прав… Но я думаю, что война его в целом восхищает; что же касается меня, то после трехлетней службы в пехоте на Галиполи и во Франции меня война отнюдь не вдохновляет”.

Свое поместье Черчилль превратил в своего рода историографическую мастерскую. Посетители находили Черчилля гостеприимным хозяином Чартвела, окруженным любящей семьей и поглощенным в историографическую работу. Многие говорили о его подчеркнутой невоздержанности. Люди ближе знавшие хозяина Чертвела смотрели иначе. Лорд Бивербрук категорически не соглашался с поверхностными описаниями. Черчилль постоянно зажигал сигары, но тут же откладывал их, он готов был пригубить коктейль, но тут же забывал о нем. Внешний разброс, шум и суета скрывали железную методичность и неиссякаемую работоспособность. Черчилль любил внешнюю экстравагантность. Рабочие носили кирпичи, посредине поместья создавался пруд, возводились стены новых построек. Черчилль стоял в Чартвеле как на палубе линкора, высказывая суждения гостям и раздавая приказы рабочим. И все были под неизгладимым впечатлением от его речи, именно речи, а не беседы, поскольку он постоянно произносил длинные монологи. Гости часто затихали, слушая государственного деятеля, делавшего обзор состояния дел внутри страны и на мировой арене.

В начале 1931 года Черчилль покинул “теневой кабинет” консерваторов из-за споров по поводу будущего Индии. Напомним, что закон от 1919 года обещал Индии права доминиона. Но Черчилль полагал, что проблемы религии, кастового строя, собственности раджей делали самоуправление в Индии невозможным. В конце 1931 года он выдвинул в парламенте предложение не давать правительству полномочий предоставить Индии права доминиона. Его предложение с треском провалилось. Позиция Черчилля была неприемлема, потому что она ничего не решала. Его оппозиция привела к исключению его из “национального” правительства, созданного в августе 1931 года. Вопреки его идеям Акт об Индии был в конечном счете принят в 1935 году.

Между тем росло новое поколение политиков. Среди консерваторов выделялись Антони Иден, Гарольд Макмиллан, Дафф Купер. Они с восхищением смотрели на Черчилля, но он был для них уже монументом прошлой эпохи. Стэнли Болдуин к середине 30-х годов стал соглашаться со старым суждением Бонар Лоу: “Черчилль менее опасен, когда он вне правительства”. В 1936 году правительство создало новое министерство - Координации обороны. Вопреки ожиданиям, Черчилль не получил этого министерства, возглавить его был призван адвокат Инскип. Тогда Черчилль громогласно высказал свое суждение о Болдуине: никто не имеет права владеть всей властью, не беря на себя основную ответственность.

Это был тяжелый период жизни. Он старался больше работать, выправлять свои статьи, обрабатывая материал о герцоге Мальборо. Многие из друзей и противников пришли к заключению, что ему уже не подняться, что у него нет политического будущего. В Кремле Сталин, принимая английскую делегацию, во главе которой была леди Астор, спросил о наиболее перспективных английских политиках. Астор сказала: “Чемберлен - вот человек на подъеме”. Сталин поинтересовался: “А как Черчилль?” Глаза леди Астор расширились: “Черчилль? - переспросила она, - 0! Это конченный человек”.

Черчилль в это время путешествует по Соединенным Штатам, его статьи публиковались в шестнадцати европейских странах. Жил он преимущественно в своем имении Чартвел, где построил два коттеджа, большую кухню и внушительный бассейн с подогревом. Ставший поневоле садовником и писателем, Черчилль вдали от людских глаз наблюдал за единственной ареной, которой принадлежала его страсть - мировая политика. У него было достаточно времени, чтобы следить за положением в Европе и за процессами, происходящими в Германии. При определении состояния вооруженных сил европейских стран Черчилль опирался на помощь подлинных экспертов. Профессор философии в Оксфордском университете Ф.Линдеман довольно часто приезжал в Чартвел и они проводили утренние часы за обсуждением проблем развития военной авиации (Линдеман был признанным экспертом в этой области). В артиллерии Черчилль полагался на суждения своего соседа - Десмонда Мортона - главного специалиста по артиллерийской технике при фельдмаршале Хейге с 1917 года (в будущем Черчилль назначит его руководителем военной разведки). Связь с британской дипломатией осуществлялась через сотрудников Форин офиса, приезжавших в Чартвел. Черчилль запросил у премьер-министра Макдональда разрешение на доступ к секретной документации в сфере вооружений. Макдональд, при всей антипатии к Черчиллю, удовлетворил его просьбу.

В стране его престиж достиг надира. Стоило кому-либо закричать “Уинстон готовится говорить!” как члены палаты общин дружно спешили к выходу. Его игнорировали. Выступая в парламенте, Черчилль видел перед собой пустые скамьи, обычно слушали пять-шесть человек. Большинство депутатов, свидетельствует Гарольд Макмиллан, “считало его реакционером, потерявшим связь с реальностью”, многие задавали вопрос о его умственном здоровьи. Болдуин потребовал от партийного аппарата наблюдать за ним. Лорд Винтертон назвал Черчилля “погрязшим в ошибках гением, полностью нестабильным, создающим трудности для премьер-министра”.

Перед студентами Эдинбургского университета он не смог произнести речь - студенты, протестующие против его воинственной позиции в германском вопросе, освистали его и заставили уйти с платформы. Унижения омрачили Черчилля, но ничто не могло изменить его характер. “Я жил преимущественно в Чартвеле, - непринужденно пишет он, - где многое забавляло меня. Я построил своими собственными руками значительную часть двух коттеджей и большое кухонное помещение… Никогда от рассвета до заката, не было у меня пустого мгновения и я жил в мире с самим собой”.

Черчилль воспринимал примиренческую идеологию Англии как предательство национальных святынь. В парламенте он заявил, что одностороннее разоружение является изменой разуму. Но премьер-министр Стэнли Болдуин на этот счет не оставил недомолвок: “Если избиратели захотят разоружения, они получат его”. В отличие от чартвелского отшельника Болдуин должен был учитывать наличие в стране миллионов безработных, менее всего склонных нести “бремя империи”. Как оценивает сложившуюся ситуацию американский историк Т.Ференбах, “консервативное правительство Великобритании, единственная сила, поддерживавшая порядок в мире, была слишком занята угрозой социальной революции, чтобы рассмотреть зреющий националистический мятеж гитлеровской Германии против демократического мира”.

В среде консервативных политиков зрело убеждение, что лишь опираясь на Германию Британии может противостоять Коминтерну. Обретало авторитет аксиомы положение, что нацистская Германия является главным противовесом “революционным амбициям Советского Союза”. На союзную Францию, лишенную воли, энергии и решимости уже нельзя было полагаться, исторически она “выдохлась”. Ее разоренные северные провинции продолжали являть собой музей военного безумия под открытым небом - ржавеющая колючая проволока и окопы. И хотя в глазах мировой прессы Франция еще владела сильнейшей в Европе армией, стратеги в Париже готовы были повторить слова Черчилля: “Победа была куплена столь дорогой ценой, что неотличима от поражения”. Страх перед еще одним таким испытанием проник повсюду. От ужаса следовало скрыться за бетонную стену. 4 января 1930 года французское национальное собрание проголосовало за строительство по границе с Германией грандиозной цепи бетонных укреплений, названных по имени военного министра Андре Мажино.

Пророки несчастий никогда не пользуются популярностью. Когда Черчилль говорил об угрозе, растущей на европейском континенте, абсолютное большинство англичан полагало, что он говорит о немыслимом. Воспоминания о первой мировой войне вызывали всеобщий ужас, и забота Черчилля о военном компоненте мощи Британии казалась анахронизмом, данью прошлому. В 1930 г. Черчилль почти в одиночестве выступил против решения лейбористского правительства о сокращении военно-морского флота. Но Черчилль не уставал напоминать, что Британия стала “исключительно уязвимой, что ее армия практически исчезла, а ее военно-воздушные силы равны 1/8 французских ВВС”. Не только интуиция, но и хладнокровный анализ укрепляли его убежденность. Не было сомнений относительно того, откуда исходит угроза. 10 августа 1931 г. он написал для газетного синдиката Херста: “Германская молодежь все более активно принимает участие в политическом движении, которое никогда не признавало условий Версальского договора”. Большую тревогу Черчилля вызвало создание Германией и Австрией единого таможенного союза. Третируемый как неисправимый милитарист, Черчилль писал: “В рамках этого таможенного союза прячется “аншлюс” или союз между основной массой германского населения и тем, что осталось от большой Австрии. В результате рождается огромный германский блок с населением в 70 миллионов, угрожающий, прежде всего, двум нациям - Франции (с ее нерастущим населением) и Чехословакии. Живущие в Чехословакии три с половиной миллиона немцев могли бы быть дисциплинированными и лояльными гражданами, но “аншлюс” означает, что Чехословакия будет иметь в пределах своих границ не только “непереваримое” меньшинство, но будет окружена немцами с трех сторон. После “аншлюса” она станет Богемским островом в океане тевтонского населения, тевтонской эффективности”.