Анатолий Уткин – Уинстон Черчилль (страница 49)
* * *
Наполеон определил гениальность как способность “концентрироваться на определенных целях в течение долгого периода, при этом не утомляясь”. Именно эти черты продемонстрировал Черчилль в своем отношении к германской угрозе. Напомним, что сразу после окончания первой мировой войны французы яростно настаивали на том, чтобы граница между Францией и Германией была проведена по Рейну, и чтобы пограничные области Германии вошли под юрисдикцию Франции. Но англичане, как и американцы, полагали, что такое смещение франко-германского баланса будет означать “излишнее” усиление Франции на континенте, где она и без того обрела союзников в лице Польши, Югославии, Румынии и Чехословакии (т.н. “малая Антанта”). Ссылаясь на 14 пунктов Вильсона, и, прежде всего, на декларированное в них право самоопределения наций, англичане и американцы отказали французам в их требованиях. И все же Клемансо согласился подписать мир с Германией лишь, во-первых, в случае предоставления ему совместной англо-американской гарантии целостности Франции, во-вторых, если Рейнская область будет демилитаризована, в-третьих, если будет осуществлено полное разоружение Германии. В соответствии с пожеланиями французов между Ллойд Джорджем и Вильсоном - с одной стороны, и Клемансо - с другой был подписан договор о гарантиях. Но то, что Соединенные Штаты не ратифицировали Версальский договор, лишило подпись президента Вильсона значения. Осталась гарантия лишь одной Британии.
Не считая гарантии достаточными, французы предприняли одностороннюю попытку укрепить свое стратегическое положение, они ввели в начале 1923 г. свои войска в демилитаризованную Рейнскую область. Это было нарушением договора с Германией, и в Англии действия французов не получили поддержки. Французские войска в конце концов должны были выйти из Рейнской области, но их односторонние действия уже нанесли ущерб союзным связям (и без того не столь тесным) с Англией. Во взглядах прежних союзников обнаружились значительные противоречия. Важно отметить также следующее. В Лондоне полагали, что французская армия, увенчанная лаврами победителя в первой мировой войне, является безусловно сильнейшей военной силой в Европе, она поддерживалась сильнейшими в мире военно-воздушными силами. (Это представление о мощи французской армии держалось весьма стойко, по меньшей мере, до 1934 года). Поскольку Франция являлась сильнейшей державой континента, считали в Лондоне, не имеет смысла еще более ослаблять Германию.
Очередной сдвиг в мировой политике был вызван мировым кризисом. К концу 1931 г. стоимость ценных бумаг в Нью-Йорке и в Лондоне равнялась 11% того, что стоили эти бумаги до октября 1929 г. Пожалуй, ни одну страну мира кризис, начавшийся в Соединенных Штатах в 1929 г., не затронул в такой степени, как Германию. Источники американской валюты иссякли, займы промышленности были прекращены. Не имея возможности экспортировать германские товары в США, Веймарская республика не могла позволить себе и импорта как промышленных товаров, так и продовольствия. Финансовые институты Веймарской республики обанкротились. Работу потеряли миллионы людей. Самые большие в мире очереди за хлебом стояли в Берлине на Курфюрстендам. И Гитлер сумел воспользоваться этими обстоятельствами. Он писал: “Никогда в своей жизни я не был так доволен, как в эти дни, ибо глазам миллионов немцев открылась реальность беспрецедентного свинства, лжи и измены марксистов по отношению к народу”. Во время выборов в сентябре 1930 г. нацистская партия развернула бешеную активность, обещая работу и хлеб для всех, обещая сокрушить бюрократов, наказать еврейских финансистов, вызвавших кризис, и построить сильную Германию. На этих выборах впервые нацистская партия стала мощной политической силой на германской арене. 6,5 млн. немцев проголосовали за кандидатов нацистов - рост почти в 7 раз по сравнению с предшествующими выборами год назад.
Черчилль начал бить тревогу уже в 1924 году. Он выступил с предупреждением, что “германская молодежь, увеличиваясь в числе подобно наводнению, никогда не примет условий и требований Версальского договора”. Ведь Гитлер уже в 1930 году заявил открыто, что, сформировав национал-социалистическое правительство, он и его сторонники “разорвут Версальский договор на части”. После этого они вооружатся. “Я могу заверить вас, - обратился к нации Гитлер, - что как только национал-социалистическое правительство победит в этой борьбе, ноябрьская революция 1918 года будет отомщена и головы покатятся”.
Когда союзники в 1945 году захватили архивы германского министерства иностранных дел, они нашли среди бумаг Риббентропа оценку взглядов Черчилля, помеченную 18 октября 1930 года: он убежден в том, что “Гитлер прирожденный лжец и с охотой заявит, что не имеет намерений вести против нас агрессивную войну. Но, как полагает Черчилль, немцы постараются прибегнуть к оружию при первой же возможности”.
30-е годы характеризуются смятением правящего класса Англии: потеря позиций в мире, многомиллионная армия безработных, вызов новой эпохи. Черчилль остро ощущал этот кризис. В 1933 году он заявил аудитории: “Ничто не спасет Англию, если этого не сделает она сама. Если мы потеряем веру в себя, в нашу способность направлять и править, если мы потеряем волю к жизни, тогда действительно наша песня спета”. Он отмечал “заметный упадок воли к жизни, и еще более воли повелевать”. Вкладом Черчилля в подъем национального духа должны были стать его исторические сочинения.
В 1930-1935 гг. Черчилль ушел от политической жизни в историю, публицистику и в достаточно узкий семейный круг. Свою популярную “Моя ранняя жизнь”он завершил словами, что женился “и с тех пор жил счастливо“. Реальная жизнь, увы, не всегда оправдывала эту оптимистическую оценку. Его единственный сын Рендольф был, по всеобщему признанию “красив как греческий бог и вдвое высокомернее бога”. Университетскую степень он решил не получать; вместо того, чтобы платить за чужие лекции 400 фунтов стерлингов, он решил получать многократно больше за собственные. И имел основания. Сам Уинстон Черчилль удивлялся ораторскому дару сына. Проблемой сына было не отсутствие способностей, а, как он сам позднее признавал, “отсутствие точки приложения”. Отец, признавая его талант, называл его “пулеметом”. Друзья говорили, что он имитирует отца, не имея его работоспособности и интеллекта. Бивербрук считал, что Рендольфу еще “предстоит собрать необходимую амуницию и научиться поражать цель”. Те качества, которыми от рождения обладал Рендольф (и которых от рождения не было у его отца, в частности, внешность и тембр голоса, ораторские способности и стиль письма), в конечном счете лишь усилили его “нечерчиллевские” черты - высокомерие и ленивую беспечность. Ему все удавалось легко. Лорд Лондондерри, видимо, коснулся сути, когда сказал Уинстону, что, хотя Рендольф “так напоминает тебя предприимчивостью, смелостью и энергией, он не такой как ты, потому что он, кажется, не понимает того, что ты всегда понимал - что секретом силы является знание”. Своим жизненным стилем он напоминал отца - минус работоспособность, плюс немыслимые долги. Уинстон Черчилль относился к сыну с большей страстью, чем Клементина, что можно сказать и об его отношении к дочерям. Из них в тридцатые годы родителям беспокойств не доставляла лишь маленькая Мери. Диана развелась с первым мужем, но неожиданно быстро вышла замуж за восходящую политическую звезду Данкена Сэндиса. Дочь Сара приложила истинно черчиллевские усилия, чтобы добиться успеха в танцевальной карьере на сцене. В круге старшего Черчилля считали, что “танцовщица может стать леди, но леди не может быть танцовщицей”.
Многие посетители Чартвела могли сказать о Клементине Черчилль только то, что она слушает своего мужа. Но в середине 30-х годов, после четверти века “слушания” Клементина начинает процесс самоутверждения. Черчилль пишет ей подробные письма, но сквозь строки слышны ноты отчуждения. И тем больше проявляется его страсть в политике, в историографии, в журналистике.
Черчилль всегда верил в пользу изучения истории: “В последние годы жизни я пришел к выводу, что необходимо всегда оборачиваться к истории, изучать ее и размышлять о ней. Так можно определить главную линию движения. С другой стороны, ошибкой было бы привязывать себя к событиям и явлениям последних нескольких лет, если они не несут в себе здоровое начало и не связаны с основной линией развития”. И если соотечественники, оборачиваясь назад, видели мрак мировой войны, то Черчилль смотрел на более светлые времена, он указывал на триумфы герцога Мальборо в войне с Францией, мужественное противостояние его страны Испании, создание величайшей мировой империи. Многие называли это романтизмом, но этот романтизм помогал выжить в новой обстановке.
В своей оценке грозных новых событий Черчилль отнюдь не пользовался поддержкой влиятельных сил в стране. Когда Черчилль произносил в Вестминстере слова: “Боже, благодарю тебя за создание французской армии”, большинство лиц в палате общин, по его же словам, “скривилось от отвращения”.